Николай Долгополов (Спортивный ежегодник "Спорт и личность" 1986 год).

Сражались футболом

      Из длинного строя узников Сырецкого концлагеря, на глазах у которых фашисты доигрывали ту страшную игру, в живых остались единицы. Николая Трусевича - вратаря киевского "Динамо" - уже не было, а эсэсовец продолжал стрелять в затылок могучего, ненавистного ему человека, распростертого на плацу. С последним выстрелом раздался свисток: живые, по баракам расходись! Так закончился в Киеве матч смерти.
      Есть в этом городе что-то невольно радующее, настраивающее на лад добрый, спокойный. Кажется мне, что в Киеве всегда весна. То ли воздух здесь такой, то ли люди - в общении отзывчивые, весенние, с мягким говором, готовые поспешить на помощь гостю, заблудившемуся средь киевских красот. Бредешь по Крещатику и думаешь, как хорошо вокруг. И чудится, было так вечно, как вечны днепровские воды, Софийский собор, Владимирская горка...
      Нет, было, было другое! На то и дана нам память, чтобы, живя в нашем спокойно-благополучном, двадцатью миллионами оплаченном мире, не забыть и хранить в сердце то, что забыть нельзя!
      Год 1942-й. Не Крещатик, а фон Эйгорнштрассе и Ровноверштрассе вместо бульвара Шевченко. Не нарядная толпа - беспокойно озирающиеся люди в обносках. И чужие зеленые шинели. И белый круг с черной свастикой - фашистский флаг. И лаконичные приказы на каждом шагу с заранее вынесенным, не подлежащим обжалованию приговором: за любое непослушание расстрел! И снующие по городу машины-душегубки, которые оккупанты с холодной беспристрастностью называли "газенвагенами". И Бабий Яр, где, экономя пули, стреляли, выстраивая затылок в затылок. И трагично поющие, крест-накрест заколоченные вагоны, увозящие на рабство в неметчину.
      Всплыла таившаяся нечисть. Резали глаза паршивые листочки "Выдай коммуниста, партизана, комсомольца, еврея, активиста! Награда - 10 тысяч рублей деньгами, продуктами или коровой".
      Володя Балакин, пробравшийся в город, столкнулся с предательством в первый же час. Гадал, где скрыться, куда податься, а тут прямо навстречу дружок по спорту, белобрысый паренек, с которым бегали кроссы: "Эй, легкая атлетика!" И в ответ: "Не видишь... Чего разорался? Жиденка веду"... - и подталкивает мальчишку со связанными за спиной руками. Балакин обмер. На рукаве знакомца - паучья полицайская свастика.
      Бывают ли на войне судьбы счастливые? Вряд ли. Если все-таки и встречаются на ней везунчики, эдакие счастливчики - игрока киевского "Локомотива" Владимира Балакина к ним не отнесешь. Призывной пункт, "шагом марш!" - и вот она, передовая. Его часть сразу очутилась в "мясорубке". Нанося врагу болезненные удары, отступали и отступали. Откатились на левую сторону Днепра. Случалось, теряли ориентировку. Последний раз Володю с горсткой из 20-30 бойцов вывел к своим командир по фамилии Чиж. Попали в Бортничи. До Киева - совсем близко.
      Окруженные и обескровленные войска Юго-Западного фронта из последних сил прорывались к своим через Дарницу. Сколько людей полегло, сколько взято в плен! В проклятый день, 21 сентября 1941 года Совинформбюро сообщило: "После многодневных, ожесточенных боев наши войска оставили Киев".
      Балакин попал в плен под Борисполем. Здесь, в лагере, и встретил Колю Коротких - нападающего из киевского "Динамо".
      Как выдюжили - непонятно. Их не кормили. Они рвали траву, жевали стебли, корешки. Через несколько дней не осталось ни травинки - будто огнем выжгли. Умерли бы от жажды, не заряди холодные октябрьские дожди: рыли ямки и пили-мутную воду. Ночами сбивались в кучи - так было теплее. Утром на месте ночевки оставались безжизненные тела.
      Их погнали в Дарницу. "Погнали" - мерзкое, недостойное человека слово. Но тогда о пленных говорили именно так. В Дарнице раз в день кормили баландой. После нее у Балакина опухало лицо, перегибался от режущей боли Коротких, все стонали, корчились от выворачивавших душу спазмов. Однажды бродили по лагерю в поисках хлеба - его крадучись перебрасывали через проволоку жители соседних деревень - и вдруг наткнулись на спящего мужика с длиннющими, налитыми мускулами ногами, торчащими из солдатских галифе не по росту. Балакин подумал, что такие здоровенные ноги видел только у вратаря киевского "Динамо" Николая Трусевича. Спящий поднялся - это и был Трусевич. Втроем стало легче. "Зря ты, Володя, не перешел к нам в "Динамо". Дался тебе этот "Локомотив". Ведь приглашали, - подтрунивал он над Балакиным. - Теперь жди конца войны. Ладно, не грусти, победим немца, может, еще и возьмем". Вратарь шутил, не унывал сам и не давал отчаиваться другим.
      Бодрость, оптимизм Трусевича незамеченными не остались. Он и в лагере поражал друзей и недругов: даже побриться и то разок ухитрился. Фашисты таких ненавидели люто. Чуяли: этих не согнешь, не сломишь. Лагерная охрана глядела на Николая со злобою. Эти зверствовали хуже немецкой солдатни. Давно приметили высокого парня с острым языком, вокруг которого всегда собирались пленные. А тот взгляда не отводил, держался достойно, страха и подобострастия не выказывал. И наступило непогожее осеннее утро, начавшееся истошно-злорадным: "Юда! Юду поймали! Стрелять его!" Трусевич, извергая поток ругательств, рвался из рук охранников. Пленные проснулись, смотрели хмуро, понимали: высокому - конец. "Да это же Трусевич, Коля Трусевич - вратарь киевского "Динамо"! - кричали что есть мочи Балакин с Коротких. - Его поллагеря знает. Стой! Стой, не стреляйте!" Толпа вокруг густела, надвигалась. И охранники отпустили Николая.
      Чудом обошлось. Но футболисты понимали: дважды подряд чуда не бывает. Не сегодня, так завтра расстреляют под любым предлогом. Жизнь пленного ничего не стоила. Да и было ли жизнью это медленное умирание?
      Решили бежать - и скорее: неделя голодного мора, и кончатся силы. Когда все было готово, Балакину вновь не повезло - погнали в другой лагерь. Оттуда они и ушли. Зарылись по-звериному в угол земляного барака. Подождали, когда уведут пленных на работу в лес. Дали разомлеть, расслабиться охране. По-спортивному ловко, помогая друг другу, перемахнули через проволоку - и были таковы.
      "Были таковы..." Пишется просто. За неделю до их побега кто-то из пленных дерзнул бежать в одиночку. Не хватило сил. Зацепился за проволоку, замешкался. Прошитое пулеметными очередями тело висело на проволоке несколько дней. Двоих совсем молоденьких парней, смастеривших нечто вроде кусачек, утопили в бочках на глазах всего лагеря.
      И все равно они были тверды: только бежать!
      Получилось так, что судьбы еще нескольких игроков киевского "Динамо" в какой-то мере повторяют военные биографии Трусевича, Коротких, Балакина... Футболисты служили в Красной Армии. Бои на подступах к Киеву, окружение, иногда плен и побег.
      Вчерашние любимцы киевлян, известные всему Союзу азартной, зажигательной игрой, футболисты встретились в угрюмо настороженном, потухшем Киеве. Не встретиться не могли. Народу в городе оставалось мало. Облав боялись не меньше пуль. Людей сотнями выгоняли на принудительные работы, в лагеря. Дома № 24 и 27 по Львовской были словно кровоточащим нарывом на теле страдающего Киева. Отсюда отправляли в рейх. Заложников брало гестапо. Сначала только по ночам и только мужчин человек по 300-400. Потом стали хватать всех подряд и где придется. Деловито строили, пересчитывали, записывали и везли в Бабий Яр. На расстрел. Без крайней надобности люди из домов не выходили.
      А их, футболистов, тянуло друг к другу. Что это было? Командное ли чувство, столь решительно развитое коллективистом-футболом? Понимание: мы - динамовцы, пусть и вдали от фронта, а должны держаться вместе? Желание выдержать, выстоять, принести хоть какую-то пользу? Кто ответит, кто разложит по полочкам. Знаю только: из потрепанных, растерянных окружепцев они вновь превратились в команду.
      Володя Балакин, Алеша Клименко, Михаил Путистин жили рядом. Объявился Иван Кузьменко. Не растерял былого остроумия Николай Трусевич. Раньше всегда одетый с иголочки, он и теперь выглядел ладно в зашитом-перешитом ватнике. Было во вратаре что-то притягивающее. Его любили, к нему тянулись. Этот большой, озорной и веселый человек нес огонечек радости.
      Изредка выбирались в села. Меняли все, что можно, на продукты: домашние уже пухли от голода. Вдруг повезло неудачнику Балакину. За жилетку, от костюма ему отвалили кусок сала. На рынке фунт стоил 700 рублей, десяток картофелин тянул на 35, а тут какая-то жилетка. Но подобные удачи выпадали редко.
      Горе не обошло. Его было не переждать - не спрятаться. На рассвете стонущий газенваген увез в гестапо, на Владимирскую 33, отца Балакина. Кто его выдал? На этот вопрос пока нет ответа. Офицер-гестаповец осведомился через переводчика: "Коммунист? Почему не явился на регистрацию?" И, не дождавшись ответа, показал во двор, в сторону трещавшей у крыльца душегубки. Полицаи рванулись крутить руки. Старик успел вывернуться, плюнуть в ненавистные рожи. Больше отца Владимир не видел никогда. Померещилось или действительно мелькнуло у их дома на Кузнечной гадливо ухмыляющееся лицо бывшего соседа? Столкнулись три десятка лет спустя в переполненном киевском троллейбусе. Владимир Николаевич резко окликнул, назвав фамилию. "Обознались", - тотчас отозвался знакомый глухой голос. Человек ужом заскользил к выходу...
      Надо было что-то делать. Трусевич, Балакин, Кузьменко, Сухарев собирались в квартире добродушнейшего Макара Гончаренко на Крещатике. Искали связи с партизанами, с подпольем. Однажды Гончаренко вышел на партизанского связника. Тот работал в парикмахерской. Договорились бежать из города, наскребли продуктов. Макар Михайлович Гончарепко помнит: раздобыли целую буханку. Узнав, что через фронт пытаются пробраться футболисты-динамовцы, рискнул было помочь и несговорчивый, собственной тени боявшийся машинист паровоза. Партизанского связника выследили гестаповцы. До расстрела тот не сказал ни слова.
      Вырваться из города стало немыслимо. Посты, кордоны на каждой дороге и любой незаметной тропинке огрызались: "Аусвайс, аусвайс!" Никаких пропусков у них, конечно, не было.
      Решили держаться вместе. Вдесятером явились на хлебозавод. Ваня Кузьменко с Володей Балакиным слесарили в гараже, остальная футбольная восьмерка составила бригаду грузчиков. Пудовые мешки поддавались туго: раны, лагеря, полуголодное существование даром не прошли. Трусевичу предложили работенку полегче: в пекарне. (Еще до перехода в киевское "Динамо", когда играл за Одессу, был Коля кондитером, пек неплохие торты.) Из солидарности с друзьями отказался. Все шутил-отнекивался: "Сначала из кондитеров - в голкиперы, а потом из голкиперов - в кондитеры?"
      Порядки на заводе царили зверские. На каждом шагу охранник, полицай. Бездоказательное подозрение - и арест, Сырецкий концлагерь, а то и расстрел на месте без всяких дознаний и допросов. Берлинский инженер в упор, на глазах у всех застрелил мастера, спрятавшего за пазуху два ломтя хлеба. Наверняка настучали, донесли на него где-то в середине дня. Видели, как прятал хлеб, но дали отработать все одиннадцать часов. После смены даже не обыскивали. Пристрелили, вынули два ломаных, кровью политых куска, подняли вверх - смотрите! - и ушли.
      Тем невероятней казались слухи, доползшие до футболистов в начале лета 42-го. Немцы хотели бы сыграть с ними несколько матчей. Зачем? Для чего? Какие матчи и какой футбол, если чувство презрения к врагу обострено до предела. Когда и сил-то оставалось у динамовцев на одну лишь ненависть.
      Расстрелы, зверства, голод - и футбол. Все это несовместимо, нелогично. Но как искать логику у фашизма? Комендант города генерал-майор Эбергард, говорят, то был его приказ, хотел лишний раз унизить, втоптать в грязь порабощенный город. Пусть на футбольном поле, зато на глазах у тысяч.
      У футболистов были сомнения. Спорили недолго, но серьезно. Играть с мразью, мараться об этих... А как посмотрят люди на своих динамовцев? Алексей Клименко и Николай Трусевич держались непреклонно. Не играть, а побеждать. Народ придет и увидит: фашиста бьют в футболе. Дать киевлянам хоть глоток чистого воздуха. О возможности поражения и не думать. Только бить и бить! Опасно, риск страшный. А тем, кто сражается на фронте, в партизанах, - легче? И хорошо, что кипит, клокочет переполняющая сердце ненависть. Она вырвется наружу и поможет в игре.
      Команда, которую назвали "Старт", тренировалась мало. Тренироваться было некогда. Несколько раз под ленивым присмотром безразличных полицаев вяловато попинали мяч на поле около хлебозавода. Правда, Ваня Кузьменко упрямо испытывал Трусевича крепким своим ударом метров с тридцати. Ребята понимали, в чем тут дело. Война, неимоверные страдания и в боях полученные ранения. А у Вани была чисто спортивная, однако не менее болезненная травма мениска. Кузьменко стеснялся ее, всячески скрывал. Боялся, что станет обузой и друзьям придется "тащить" его в игре. Потому бил и бил из-за штрафной площадки. Доверь ему товарищи исполнить штраф или пенальти, и уж тут-то он не подведет, исправит то, что упустит в игре.
      Поначалу все имущество команды состояло из залатанного мяча с постоянно спускавшейся, свое отслужившей камерой. Но за несколько дней до первой игры Миша Свиридовский, которого они по негласному уговору почитали за старшего, принес форму - белые трусы, красные майки и красные гетры. Понимали все: уже в этом, бесившем гитлеровцев красном цвете - и вызов врагу, и опасность. Немцы пока только молчаливо морщились. Динамовцы быстро разобрались в чем дело. Слишком уж велик был соблазн растерзать, растоптать прямо здесь, на поле, этих красных.
      12 июля в городе появились афиши: "...Гимнастика, бокс, легкая атлетика и самый интересный номер программы - футбольный матч (в 17 час. 30 мин.)".
      Футбол даже в аду гитлеровской оккупации притягивал, манил, заглушал страх перед "вдруг облава", "вдруг ловушка". На одной трибуне тихо собрались киевляне - мальчишки, инвалиды, старики, рабочие с хлебозавода. Среди гражданских сновали полицаи. Народу много - как бы чего не вышло.
      На дальней от входа трибуне восседали господа-завоеватели и не подозревавшие, что срок их призрачного владычества над городом вскоре иссякнет. Они пришли смотреть, как парни в немецкой форме - пусть на этот раз не в военной, а в спортивной, разорвут русских. По крайней мере именно такое зрелище им обещал комендант города. Да и в конце концов не дураки же эти русские футболисты. Все прекрасно понимают. А захотят из упрямства позлить хозяев, долго им не продержаться. Кожа да кости, еле ноги передвигают на тренировках.
      Первый же матч сразу насторожил черно-зеленое месиво. Команда военных железнодорожников рейха была разбита - 1:9. 17 июля играли с другой военной командой. Эта оказалась посильнее, однако где ей было остановить разыгравшийся, клокочущий ненавистью "Старт". Киевляне устроили разгром - 6:0. Гитлеровцы демонстрировали раздражение, однако назначенные на воскресенье, 19 июля, игры с венгерским клубом не отменили. Киевляне играючи раскатали противников - 5:1. В матче-реванше тоже выиграли - 3:2. Полузащитник венгров прошмыгнул в раздевалку, поблагодарил, попросил от имени партнеров бить фашистов.
      Так и сказал: "Бить фашистов". Так говорил не только этот венгерский парень. Киев, до войны души не чаявший в своих динамовцах, негромко бурлил. Игроков вновь начали узнавать на улицах. Им улыбались, опасливо, на ходу бросая: "Спасибо, ой, дорогие, спасибо!" Народу на матчи приходило все больше. По городу разнеслось: "Футболисты остались по спецзаданию. Выполняют приказы подполья". Болельщики осмелели. На трибунах слышался на все лады повторяемый вопрос: "Так кто выигрывает?" И в ответ хоть негромкое, но радостное: "Наши, красные выигрывают. Красные!" На матче пятом, когда разбили сборную зенитчиков "Флякельф", футболисты слышали: "Давай, красные!" Робко, но покрикивали.
      Начальство пекарни, раньше обещавшее подбросить хлеба за игру, об обещании забыло и смотрело недобро. После пятого или шестого выигранного матча их предупредили друзья: "Милые, вас же расстреляют. Та трибуна уже говорит: повесить наглецов на штанге, на перекладине!"
      Еще в первых матчах киевляне почувствовали: игра идет на острие ножа. Они боялись, ибо каждый выход на поле мог стать последним в жизни. Смерть виделась не чем-то отдаленным и отвлеченным. Она была близкой реальностью. Но страх оставляли в раздевалке. Будут ли новые матчи? Останутся ли в живых? Об этом задумывались все чаще, однако между собой никогда не говорили. Играли, как решили раз и навсегда: по-настоящему.
      Мешали судьи. Судили только немцы. Наши грубостью на грубость не отвечали. Это было бы губительно для них и для игры. Понимали, сыграй, как фашисты, в кость, в ногу, тотчас ликвидируют. А подлая фашистская месть уже витала над полем. Нельзя быть коварным в делах, помыслах, в философии и благородным в игре. Уступая в футболе, фашисты вымещали злобу не просто спортивной грубостью. Звериным нюхом почуяли: у Кузьменко плохо с ногой. Охотились за ним, норовя ударить точно в колено. Попали. И ребята вынесли его с поля. Иван, растянувшись за воротами, громко подбадривал товарищей. Сзади налетел полицай. Бил лежащего прикладом автомата, топтал сапогами.
      Пятый или шестой по счету матч должны были играть с военными летчиками. Но летчиков среди них оказалось немного. Рассказывали, будто за команду выступали профессионалы, отобранные из различных клубов, а несколько футболистов играли и после войны, кто-то вошел в сборную. Издаваемая оккупантами продажная газетенка нахваливала немецкую команду с натасканной угодливостью. Писала о покровительстве самого Геринга, приводила разницу забитых и пропущенных мячей.
      Понимали, что долго так продолжаться не может. Не дадут им больше побеждать на глазах у тысяч. В раздевалку уверенно вошел незнакомец в гестаповской форме. Четко, по-военному категорично, на внятном русском отдал приказ. Перед началом приветствовать военных летчиков рейха нацистским "Хайль Гитлер!". И еще. Матч не выигрывать. В ответ - тишина. Головы опущены, не поймать и взгляда. Только пальцы привычно-сноровисто шнуруют разбитые бутсы. Гестаповец кивнул, блеснув знанием русского: "Молчание - знак согласия". Они действительно не перемолвились до игры ни словом. А выстроившись в центральном круге, по отмашке Миши Свиридовского прокричали: "Физкульт-привет!"
      О некоторых игроках киевской команды я уже рассказывал. Да не потревожится память тех, о которых будет сказано, к сожалению, немного. Четверо футболистов расстреляны гитлеровцами. Время и перенесенные испытания пощадили к середине восьмидесятых лишь троих.
      Итак, под номером один - Николай Трусевич. В жизни - любим всеми, в игре - признанный и бесспорный король воздуха. Играл в манере, сегодня называемой яшинской. На выходах действовал отлично. Все верховые передачи и прострелы были его. Защитники чувствовали себя с ним уверенно и порой уходили вперед, помогать хавбекам. В первых матчах Трусевич из-за этого нервничал, деликатно намекая Балакину и Клименко: "И куда вы опять? Поскучать - и то не с кем". Ребята отмахивались, мол, не мешай, вернемся. Голов им забивали мало, а если все-таки пропускали, Трусевич никогда не корил защитников.
      Не захотел подводить друзей Михаил Свиридовский. Он закончил играть до войны. Мог бы отказаться, но что бы тогда сказала совесть? Невысокий, прыгучий выступал на месте правого защитника и командовал всей обороной.
      Центр держал Владимир Балакин - здоровенный, хорошо играющий головой. Выходил с серьезной травмой мениска, и. каково же приходилось ему - защитнику-волнорезу, разрушающему чужие, почти всегда грубые атаки. Выскакивал из-за спин нападающих и отбивал мяч подальше от ворот. Внушительных размеров центра немцы побаивались и грубить не решались.
      А вот Алеше Клименко доставалось в каждой игре. Били нещадно. Левый защитник терпеливо нес тяжеленный крест. Вывести его из равновесия не удавалось и провокационным хамством. Леша понимал: от судей сострадания и справедливости ждать нечего. Тонкий тактик, именно он начинал комбинации, отдавал скрытые пасы, успевая держать и свою зону.
      Иван Кузьменко, если вы помните, выбегал на поле, прихрамывая. Иногда его выбивали из игры. Друзья выводили или выносили за бровку. Он смотрел на них виновато, скрипел зубами от боли, но больше от обиды: с запасными было туговато. Но точного отрепетированного и разученного удара со штрафного у него было не отнять никаким фашистам. За 89 матчей в киевском "Динамо" провел 15 мячей. Несколько важных голов забил Иван Кузьменко и в "матчах смерти".
      Полузащитник Федор Тютчев - самый высокий и самый старший в команде. Ушел из "Динамо" еще в 1937 году. Старался, выкладывался, не жалея себя. Рядом с ним играть вполсилы было нельзя.
      Помимо обязанностей полузащитника и нападающего, Михаил Путистин выполнял нечто вроде обязанностей администратора. Сам договаривался о матчах, ограждая ребят от переговоров с немцами. А разговоры эти с каждой победой становились все более угрожающими. Путистин хладнокровия не терял, с гитлеровцами предпочитал говорить лаконично.
      Пять сезонов отыграл в киевском "Динамо" Николай Коротких - популярного нападающего знал весь город. Знали и другое. До войны майор Коротких даже на календарные матчи приезжал в офицерской форме. Каждый выход на поле в оккупированном Киеве был для него риском смертельным. Тем не менее Коротких играл.
      Правый инсайд Михаил Мельник в свои 27 лет был в той команде одним из наиболее молодых. Игры не портил, самоотверженно помогал партнерам.
      Василию Сухареву в 1941 году исполнилось 30. До войны игрок киевского "Локомотива" общался с динамовцами в основном на футбольном поле. Товарищем он оказался отзывчивым, сердечным. Его приняли и признали быстро. Не ошиблись. Пришла Победа, и 35-летний Сухарев успел-таки отыграть несколько сезонов в защите "Динамо".
      Общительный Макар Гончаренко отлично ладил со всеми. Эдаким маленьким клубком катился по правому флангу. И вдруг, получив пас, совершал рывок, финт и с острого угла бил по воротам. Голы возникали из ничего, на пустом месте. В 1938 году художник газеты "Красный спорт" изобразил Гончаренко еле удерживающим поднос с забитыми мячами. Статистики утверждают, что за 77 матчей в составе киевского "Динамо" Гончаренко провел 29 голов. Сам Макар Михайлович убежден: затерялись, голов было больше.
      С кем же сражались эти одиннадцать в том последнем поединке, равного которому в истории мирового футбола не было и, верю твердо, не будет?
      Команда летчиков классом была гораздо повыше остальных. Здоровенные, сытые, наглые. Грубили открыто, не стеснялись. Спортивного в нацистах не осталось ни на грош. "Лупили нас так, что кости трещали, Судье это нравилось. Ну и нагло он ухмылялся", - вспоминает Макар Михайлович Гончаренко.
      Все, что только есть в футболе грязного, было обрушено на динамовцев. Нещадно выбивали из игры Трусевича, набегая на него целой толпой. Удалось свалить вратаря. Трусевич потерял сознание. Арбитр встрепенулся. Неужели удалит хулиганье с поля? Как бы не так! Гитлеровец кипятился, резким судейским жестом требовал: замену, быстро замену! Киевляне, кое-как приводя в чувство Николая, прикидывали, кому стоять в воротах. Запасного голкипера не было. Трусевич очнулся, обхватил руками голову и вдруг огорошил ребят своим обычным шутливым; "Не делайте из этого ушиба смертельного сотрясения. Буду играть".
      Но играть ему было поначалу трудно. К середине первого тайма пропустили три гола. Правда, затем немножко выровняли игру, запутали защитников и два мяча отыграли. Но черно-зеленая трибуна выла победным воем, а своя совсем замолкла.
      В раздевалке перебросились несколькими фразами. Смысл коротких реплик был прост. Нельзя позориться, уступать гадам перед народом. Надо обязательно доказать, что мы сильнее гитлеровцев. Ко второму тайму готовились спокойно, без мандража. А уже перед выходом на поле сбились в тесный кружок: "Надо стараться. Только без паники. Можно выиграть. Играть по-настоящему".
      Судья-немец не давал пробиться поближе к воротам. Чуть что, и он с боковым фиксировал офсайд. Игра в пас на опережение защитников превратилась в занятие бесполезное и опасное. Били по голу издалека, старались держать мяч подольше, финтили, прорываясь к воротам поодиночке. Трусевич совсем отошел. В воротах стоял твердо. Успокоилась и оборона.
      Защитник, как косой, скосил нападающего киевлян. Его вынесли за бровку, и судья едва ли не в первый раз за игру показал: "Штрафной". До ворот метров 30-35. К мячу, прихрамывая, подбежал Кузьменко. Устанавливал мяч с такой неторопливостью, будто киевляне уже ведут или по крайней мере сравняли счет. Прицелился и отработанным, коронным пробил в пустую точку, в чужую и ненавистную девятку. Ничья - 3:3. "Летчики" дрогнули. Орали: "Дерьмо!" на давшего штрафной судью. Немцы играли явно на ничью. Выдохлись сразу и время тянули беззастенчиво. Вратарь бесконечно долго не вводил мяч, защитники выбивали его подальше в аут. Требовательно трясли часами перед глазами арбитра.
      Люди кричали и подбадривали киевлян уже не таясь. Полезли на трибуну полицаи.
      Кузьменко отдал пас Гончаренко, и тот без промаха ударил головой. Офицерье в зеленом заспешило к выходу. Кому охота быть свидетелем очередного позора? А тут, показав опешившим фрицам филигранный дриблинг, Гончаренко забил и пятый мяч - 5:3.
      Оружия у спортсменов не было. Их мечом стал мяч. В последней игре столкнулись не две команды. Бились две философии, две идеологии. Нечеловеческая, привыкшая топтать и унижать -фашистская, и наша - советская. Ни разу не приходила в голову спасительная мыслишка: покорно уступить, сыграть в конце концов вничью. Никто не задумывался о будущей послевоенной славе: жили мыслью победить сегодня, досадить гадам, порадовать соотечественников. Для многих их победы - единственная отрада в двухгодичном аду оккупации.
      Жизнь - вот цена этим победам. Но футболисты сберегли честь, показали: дух народа не сломлен. И потому остались героями в памяти современников и всех новых поколений.
      После игры, они понимали - последней, тихо разошлись по домам.
      Утром их арестовали. Привели к директору. Там ждали четыре гестаповских офицера и автоматчики. В руках у старшего список игроков. Сверили - недосчитались Тютчева и Гончаренко. Гестаповец аккуратно переписал фамилии футболистов, забрал документы.
      23 длинных дня в подвалах гестапо. Бессмысленные допросы, обвинения, издевательства и угрозы. Футболистов рассадили по одиночным камерам. Допрашивали по одному. Переводчик был им знаком. До войны числился то ли сторожем, то ли уборщиком на стадионе. Теперь с нескрываемой злобой лил на них ушаты грязи.
      Еще раньше договорились: сразу не расстреляют, дадим знать о себе. Поведут на допрос - будем петь. И слышались в казематах родные голоса. И понимали: пока живы, живы.
      Подбрасывали им и подсадных. Для виду и пущей убедительности с фингалами под глазами, подсадные отличались сытостью и невольным спокойствием. Чаще всего их распознавали быстро.
      Узников увозили на рассвете. Пять-шесть машин держали наготове в тюремном дворе. Маршрутов было два, и оба неизменны: концлагерь или Бабий Яр. Гестаповцы врывались в камеры. Если: "Эй, с вещами, выходи!" - и по пайке хлеба - значит в лагерь. Если "Эй, выходи!" - в камеру смертников и на казнь.
      Горько, но нашлась гниль и среди динамовцев. В этих записках ни разу не упоминается подлое имя. Не хочу, чтобы черная фамилия предателя оскверняла славную память расстрелянных, ушедших, живущих.
      Сырецкий концлагерь был медленной смертью. Гибли от голода, холода, болезней. Редкий день обходился без расстрелов. Расстреливали и за провинности, и просто так - каждого третьего или пятого из строя. Узники не имели права обращаться к охранникам. В ответ на вопрос гремел выстрел без предупреждения. Не смог быстро подняться после сна в пять утра - выстрел.
      Динамовцы сразу заговорили о побеге. Выяснили: из самого лагеря бежать практически невозможно. Сохранивших силы отбирают в "выездные" бригады и возят на работу в город. Вот тогда... Привезенный с ними партизан решил бежать этой же ночью. Перелез неизвестно как через два проволочных заграждения и сгорел заживо на третьем, с пропущенным электрическим током.
      Прошла неделя, и фашисты устроили показательную казнь. Молодого парнишку (Макару Михайловичу Гончаренко сквозь десятилетия помнится его фамилия - Артамонов) должны были повесить за попытку к бегству. Выгнали на лагерный плац заключенных, окружили виселицу автоматчиками, поставили под ней босого парня с повязкой на глазах. Шли минуты. Казнь задерживалась: никак не находилась веревка. Артамонов крикнул: "Подлюги! И повесить не можете. А тросы у вас, гадов, есть?!" Прибежали полицаи с толстым тросом, скрутили петлю. Парень сорвал повязку, быстро перевязал петлю, вскочил на табурет под виселицей и, не дав палачам до себя дотронуться, с проклятием прыгнул.
      Футболисты держались. Несколько человек покрепче, в их число попали Трусевич, Клименко, Кузьменко, возили в город асфальтировать гараж около строящегося здания гестапо. Попали в бригады лагерных мастеровых Гончаренко со Свиридовским...
      Существуют разные версии их гибели. Быть может, в чем-то не совсем точна и эта, рассказанная в середине ноября 1943 года свидетелем расстрела Федором Тютчевым. Асфальтируя гараж на Институтской, 5, футболисты готовились к побегу. Сомнений не было: обречены, гитлеровцы не простят им непослушания. Удалось наладить контакты с людьми по ту сторону проволоки. Предполагаемые спасители, имена которых, видимо, уже никогда не воскреснут, с подпольем связи не имели. Оказались просто честными людьми и преданнейшими болельщиками. Рискуя каждую секунду попасть на мушку следивших за узниками полицаев, перебрасывали через ограду завернутые в тряпки хлеб, сухари, изредка мясо.
      Футболисты зарывали сухари в углу двора поглубже. Мясо и хлеб присыпали землей, ночами в лагере подкармливали больных и вконец обессиленных товарищей. Раз немецкая овчарка почуяла запах, схватила кусок. Кто-то из заключенных пнул тварь ногой. Псина взвыла и бросилась под ноги черт знает откуда взявшемуся хозяину. Моментально всю выездную бригаду отправили в лагерь.
      В тот раз фашисты отказались от отработанной процедуры расстрела каждого пятого, второго, третьего. Лагерь выстроили на плацу, "выездную" бригаду поставили отдельно: Гестаповец, это Тютчев помнил абсолютно точно, выдернул из ряда Николая Трусевича, Ивана Кузьменко, Алексея Клименко. "И меня тоже, - вырвалось у стоявшего в другой шеренге Тютчева. - Это мои товарищи". Его затолкали в гущу заключенных: "Молчи, футбол! Пули захотел?" И Тютчев остался жить.
      А троих уложили лицом к земле. Стреляли из пистолетов в затылок. Чуть позже убили Николая Коротких. Они были мужественны до конца, не изменили Родине, спорту, себе.
      Этот рассказ о матче отличается от художественных произведений, завоевавших признание и любовь. Но матчи видятся такими не мне - двум его участникам, выходившим на поле во всех играх, любая из которых была для них по существу матчем смерти. Искренне благодарен Владимиру Николаевичу Балакину и Макару Михайловичу Гончаренко за откровенность. Еще несколько лет назад был бодр и здоров третий из живущих сейчас участников тех встреч Василий Алексеевич Сухарев. Но вот только сравнительно недавно поднялся он на ноги после инсульта, и потому беспокоить его расспросами не решился.
      Имеет ли отношение к повествованию, что все трое вновь доказали преданность футболу и начиная с 44-го выступали несколько сезонов за киевское "Динамо"? По-моему, имеет - и прямое. Футболисты, которым было за тридцать, нашли силы после нечеловеческих тягот остаться верными футболу.
      Многое узнал я от Владимира Николаевича Балакина, сидя в его квартирке. После освобождения Киева служил Балакин шофером. Вместе с фронтом мчался все дальше от Киева, на запад. В 44-м догнал рядового запрос из "Динамо". Приглашали выступить в киевском турнире с участием одесского "Динамо", Харьковского "Локомотива" и "Стахановца" (Сталино). Ездил в Сталинград, где соревновались с "Трактором". Провел 18 матчей в чемпионате СССР. Вместе с ним, центральным защитником, играл старший брат - нападающий Николай Балакин. А во второй половине пятидесятых опять замелькала в составе киевского "Динамо" популярная футбольная фамилия. Семейную традицию продолжил племянник Игорь.
      Старший брат - спокойный и рассудительный - вырос в известного арбитра, судью всесоюзной и международной категории. Владимир Николаевич возился с ребятней. И не дано ему было ни на день забыть о страшных матчах. Десять лет проработал тренером на стадионе, где играли они поздним летом 42-го. Сейчас на "Старте" проводятся игры городского первенства. И по-прежнему заглядывает сюда заслуженный тренер Украинской СССР Владимир Николаевич Балакин.
      В год двадцатилетия Победы футболистов из легенды нашли боевые награды. Трусевич, Кузьменко, Клименко и Коротких были награждены посмертно медалью "За отвагу". Оставшиеся в живых участники матча бессмертия Балакин, Гончаренко, Сухарев, Мельник, Путистин и Свиридовский получили медаль "За боевые заслуги".
      Сейчас, как знает читатель, их лишь трое. Макар Михайлович Гончаренко, обладатель бесценного архива, очень помог мне в работе - и собранными материалами, и рассказами. Неутомимый правый крайний по сей день трудится тренером в спортивной школе олимпийского резерва киевского СКА. "Я в свои 72 так сфинтить могу, что мои молодые ребята не догонят. Скорости нет, а техника осталась", - говорит это Макар Михайлович на полном серьезе и со всеми основаниями. Упражнения, финты демонстрирует ребятам только сам: "Зачем ученикам схемы, если по штату команде положен тренер?"
      Смотрю на фотографию киевского "Динамо" довоенных лет. Внешне Гончаренко, конечно, изменился, Но и сегодня Макар Михайлович выглядит стройно: "А когда полнеть, если тридцать лет подряд бегаю с мальчишками без выходных?" Поражая спортивным долголетием, он всегда появляется на несколько минут в товарищеских матчах ветеранов киевского "Динамо". "Больше нельзя, совесть не позволяет. Уж больно врачи переживают. Вдруг доведу их до инфаркта".
      Пришел черед военных рассказов, и погасла улыбка. Украдкой быстрым движением стирал слезу. Выходил на кухню искать таблетки. Жена заглядывала в гостиную, смотрела на него тревожно, на меня - укоризненно. Гончаренко не вздыхал, как Балакин: "Ох, тяжко вспоминать". Но как же трудно давалась ему беседа.
      Да, тяжелы были воспоминания. Но как они нужны! Даже не им - ветеранам, нам - потомкам. Ибо это мы обязаны чтить, помнить, учиться...