УИЛЬЯМ Ф. УОРРЕН
Найденный рай на Северном полюсе

Скачать всю книгу Уоррена У.Ф. "Найденный рай..." в *.doc-формате.

<< Назад

ЧАСТЬ VI

Вперёд >>

ЗНАЧЕНИЕ НАШИХ РЕЗУЛЬТАТОВ

Как у человека, зажигающего свечу, чтобы рассмотреть желаемые один или два предмета, свет не ограничивает себя этими двумя предметами, так и мне думается, что в поисках этих двух вещей — мирового потопа и рая — разрабатываются понимание и представление о древней Земле, от которых они зависят; тем самым мы проливаем свет на всю древность.
Томас Бёрнет

Я взял себе за правило неуклонно следовать исторической традиции и твёрдо держаться этого ключа, даже когда многие вещи оказываются странными и почти необъяснимыми или по меньшей мере загадочными; ибо в исследовании древней истории в момент, когда мы упустим эту нить Ариадны, мы можем не найти выхода из лабиринта причудливых теорий и неразберихи сталкивающихся мнений.
Ф. фон Шлегель. Философия истории

Миф о Райском саде не является полным вымыслом; в форме детской поэзии он даёт нам первую страницу духовной истории человечества, той истории, в документах которой имеется не просто несколько более или менее обработанных кремней, но весь этот пережиток божественной жизни в человеческой душе, проявляющийся своими стремлениями, болью и этим общим чувством утраты права, которое трепещет во всей мифологии и даёт постоянное вдохновение всем религиям.
Э. де Пресансэ

Храм язычников — древнейшее сооружение, но не относится к языческой эпохе, и священные легенды этого храма содержат первоначальную историю первобытного общества и рода человеческого и его (храма) первоначальное предназначение.
Люкен

 ГЛАВА 1. СООТНОШЕНИЕ НАШИХ РЕЗУЛЬТАТОВ С ИЗУЧЕНИЕМ БИОЛОГИИ И ФИЗИКИ ЗЕМЛИ

Каким казался наш земной шар, когда ты осматривал его! Когда в твоей здоровой юности было рождено всё живое, невыношенное, и планета была раем, истинная сатурнианская Земля!
Далеко к полюсу протянулся Счастливый Сад.
Земля хранила его красоту теплом собственной груди. Тяжелый труд не появился, чтобы мешать росту её сыновей и ожесточать их.
Никакие преступления (там не было желаний!) не тревожили их отдых.

Эдмупд К. Стедман.
Череп в забое по добыче золота

Решение проблемы жизни может прийти с неожиданной стороны.
Джон Фиске

Если предполагаемые факты и заключения предшествующих глав будут признаны правильными, то станет ясно, что в поисках правильного ответа на один из давно стоящих и наиболее затруднительных вопросов библейского богословия мы в то же время открываем одну из тех центральных ключевых истин, знакомство с которой затрагивает очень много других отраслей знания. Действительно, не будет преувеличением сказать, что принятие этой предполагаемой правды, основывающейся на соответствующих свидетельствах, должно затронуть оценку людьми источников знания. Если священные традиции человечества, будучи единожды правильно понятыми, оказываются в удивительной гармонии друг с другом и содержат результаты, которые наши наиболее далеко продвинувшиеся науки совместно договорились проверить, то это открытие не может не придать новой значимости истории во всех её отраслях и учениях. Но, кроме этого общего эффекта проверки древнего доказательства, наше точное заключение относительно местоположения колыбели человечества имеет наиболее очевидную и важную связь со всеми физическими, палеонтологическими, археологическими, филологическими, мифологическими, этнографическими и культурно-историческими предположениями и размышлениями, — словом, наиболее очевидную и важную связь почти с любой проблемой, которая в заметной степени привлекает и занимает нашу современную мысль (1). В данной части предполагается отметить отношение наших фактов и заключений к нескольким из этих областей исследования, и прежде всего их соотношение с изучением биологии и физики Земли.

В части III, в главе 7 части V и в других местах мы уже приводили разные иллюстрации захватывающего и подтверждающего подлинность вклада, который биологические науки могут внести в изучение доисторических традиций. Возможно, читатель, посвятивший себя этому виду изучения, задался вопросом, почему богатое поле иллюстраций не столь часто использовали авторы, писавшие о древности? Однако, каким бы важным отношение биологических исследований к доисторическим ни было, не следует забывать, что встречное отношение изучения самых ранних прослеживаемых мыслей и верований человечества для наиболее плодотворного изучения биологии ни на йоту не менее важно. Это крайне важное положение как для затронутых областей знания, так и для общей теории личной и организованной культуры; и всё же это положение нечасто принимают во внимание вдумчивые читатели.

Достойно сожаления и настораживает то, что обычный биолог наших дней не видит ничего достойного его профессионального внимания до нынешнего столетия. Интеллектуальная история человечества не представляет ни малейшего интереса или ценности для его работы. Поколения за поколениями человеческих наблюдений, размышлений и предположений, касающихся проблем жизни, для него как будто никогда не существовали. А если он и знакомится с ними в небольшой степени, то обычно лишь ради развлечения своих слушателей тем, что он считает причудливыми и абсурдными идеями прежних времен, и для достижения впечатления у них тем контрастом, который представляет современная “наука”. Всё, что человечество сделало до его собственных непосредственных учителей, вызывает у него не более чем жалость и презрение.

Конечно, о таком отношении сейчас в любой отрасли человеческих исследований должно лишь сожалеть. Его последствия вредны со всех точек зрения. В той степени, в которой оно преобладает среди любого отряда работников умственного труда, в той же степени этот отряд становится оторванным от единой исторической мыслительной жизни человечества. От этого страдает не только мыслительная жизнь, но и оторванные от нее работники.

Осознающее свою интеллектуальную историю человечество, естественно, перестает обращать внимание на тех людей, которые отрицают её или теряют к ней интерес. С другой стороны, любой класс людей, игнорирующий историю человеческого сознания и начинающий всю подлинную историю и всю истинную науку с собственных достижений, этими самыми действиями ставит себя вне того духовного содружества, в котором все формы и части знания достигают целостности и взаимной дополненности. Круг их интеллектуальных симпатий и вкусов сужается. С потерей широких симпатий и вкусов они подвергают себя опасности потерять способность различать и оценивать любой вид истины вне ограниченного диапазона их специализированной области профессионального исследования. И эта опасная тенденция зашла уже так далеко, что в любой стране трудно найти такого прославленного биолога, чья публично защищаемая теория образования в его собственной области деятельности полностью не игнорировала или активно не противодействовала бы расширяющимся историческим и человековедческим исследованиям, которые одни лишь могут подготовить человека к полному интеллектуальному согласию со всяким добрым учением. Если эту тенденцию нельзя будет какимлибо способом приостановить, то у специалистов биологии и естествознания может возникнуть действительная опасность превратиться в гильдию столь же узких, изолированных и невлиятельных экспертов, как составители антикварных каталогов современной Европы (2).

В исследованиях, подобных тем, которые нас так захватили, заключено наилучшее из возможных исправлений такой односторонности. В этой области найдены побуждения для любознательности исследователя, факты для его понимания, доказательства для его здравого рассудка, игра для его воображения. И всё время изучение природы и изучение им человека взаимно помогают друг другу. Перед исследователем сейчас природа и её жизнь в двух формах: 1) как она погребала себя под слоями горных пород; 2) как она изобразила себя в исторической и даже доисторической мысли человека. Если первая придаёт ей больше осязаемости, то это лишь осязаемость разлагающегося скелета. Только вторая показывает её дивной и наполненной всеми значениями жизни. Каждая из форм важна, являясь взаимно исправляющей и взаимно дополняющей.

Пока ещё биологи не воспользовались древними концепциями природы так, как им следовало бы это сделать. Каким долгим и медленным был прогресс ботаники до этой новейшей концепции о том, что всё формы жизни растительного царства произошли первоначально из одного центра, который находился на полюсе! Древнеиранский миф о “дереве всех семян”, от которого произошли “зародыши всех видов растений”, когда-либо произраставших, и которое было расположено на Северном полюсе, должен был давно натолкнуть их на истину как относительно генетического единства растительного царства, так и относительно его древнего центра распространения.

То же самое можно сказать о зоологах и многозначительности мифов того народа, почитающего “первобытного вола” и Гоша, “олицетворения животного царства” (3). В этих осколках древней культуры мы имеем формы, в которых доисторическая зоология выражала единство происхождения и северное полярное происхождение всей фауны Земли.

Теперь, возможно, слишком поздно биологам искать в этих частных мифах указания, которые много поколений назад они могли им дать. Более медленными и болезненными путями эта красивая полярно-центрическая концепция растительного, животного и человеческого миров была наконец достигнута. Проблемы распространения самых древних растений, животных и народов заставили людей её принять. Но если открытие согласованного значения этих древних мифов было одинаково отсрочено, мы можем по крайней мере потворствовать надежде, что неожиданное согласие доисторических представлений с представлениями самой новейшей науки вдохновит искренних исследователей природы на новое и более уважительное отношение к первобытным учениям и верованиям человечества. Тем временем пусть не будет забыто то, что есть и другие мифы такой же древности и, возможно, более широкой распространенности, значение которых для прогресса биологии может оказаться сегодня столь же большим, как когда-то значение мифа о “дереве всех семян”.

Заметьте, например, такой любопытный факт, что, в то время как в древней восточно-арийской мысли боги горы Меру имеют потрясающий рост, обитатели смежных областей несколько меньше, хотя все ещё гигантские, но они, кажется, последовательно уменьшаются в размере от варши к варше, пока мы не достигаем страны Бхарата, варши, которая граничит с экваториальным океаном и населена обычными людьми. И если жители ада, находящегося дальше на юг, должны быть, в соответствии с неким законом природы, еще меньше, чем люди, то душа принца Сатьявана, когда её уносят к местожительству Ямы, описана в “Махабхарате” лишь “высотой с большой палец”. Поразительная последовательность: начинаясь с существ ростом в несколько миль, она завершается на границах “Земли смерти” бестелесными духами, чей рост равен лишь длине большого пальца. Но это представление о размерах царства порождённой и изменчивой жизни не ограничивалось предками индусов. В наиболее ранней мысли Древней Греции подлинная обитель пигмеев была около экваториальной Океанской реки; дальше к северу располагалось местожительство людей; продвигаясь еще дальше, человек попадал в край гигантов; в то время как на полярном Олимпе боги были настолько огромны, что при своём падении распростертый Арес “закрыл семь акров” (4). Следы того же самого замечательного правила найдены в другой мифологии (5). Возможно, эти отдалённые доисторические представления имеют некоторое значение для сегодняшней биологии.

Чем должен быть этот урок, как не тем, что во всех наших исследованиях происхождения и условий поддержания жизни должны быть приняты во внимание явления высоких северных широт? Те, кто занят непосредственно эиими исследованиями, слишком долго обращали своё внимание на ледяные пропасти “глубокого моря” в надежде в каком-нибудь “глубоководном” комке с лишённого солнца океанского дна найти протоплазматическую энергию, которая преобразовала неживую материю в микромиры органической жизни. Но этот поиск ни в коем случае не следует вести в области холода и тьмы (6). Давайте искать начала жизни и питающие жизнь силы там, где были замечены её высшая энергия и изобилие, — в центре, откуда все типы и формы жизни победно распространились по миру; давайте изучать их на полюсе (7).

Об этом предмете такой консервативный специалист, как ректор университета Доусон, недавно заметил: “Нет ничего невозможного в том, что в планах Создателя непрерывное летнее солнце арктических областей могло быть средством для созидания или по крайней мере для быстрого роста и умножения новых и более разнообразных видов растений (8).

Какие новые и интересные стороны проблемы жизни возникают в этом истинном центре! (9)

Здесь находится такое царство солнечного света, о каком мы никогда не мечтали в наших более низких широтах. Здесь мы имеем такую напряженность и направление магнитного поля Земли, с биологической значимостью которых мы совершенно не знакомы. Здесь мы сталкиваемся с электрическими силами, протекающими через каждый лист травы и вершины самих холмов с “колышащимся пламенем” (10). Разве не окажется, что совершенно исключительные биологические условия и энергии приведут к некоторому исключительному биологическому результату? Разве это не более обнадеживающая область для изучения происхождения жизни, чем тёмные и почти замороженные тайники глубин моря? Старые богословы были приучены называть Адама и Еву “протопластами”, возможно, что на их древней полярной прародине наука сможет все же обнаружить священную тайну всей “протоплазмы”.

Наш новый интерес к одной из земных полярных областей придает новое значение противоположности между обеими полярными областями (11). Не более десяти лет назад наш наиболее выдающийся американский геолог сказал: “В существующем состоянии науки я не нахожу никакого объяснения тому, почему большая часть земной суши должна быть расположена вблизи Северного полюса, а воды — около Южного. Физики говорят, что это указывает на большее притяжение и поэтому большую плотность твёрдых пород под Южным океаном. Но почему минеральные компоненты должны были быть так собраны вокруг Южного полюса, чтобы придать там коре большую плотность, — этот вопрос остается без ответа. Может быть, потому, что магнитный железняк (магнетит) гораздо в большем количестве проникал сквозь антарктическую кору, чем через арктическую? Это лишь одна из многих возможностей, и в настоящее время, не имея удовлетворительных доказательств, она не может противостоять общей истине, что железо присутствовало повсеместно” (12).

Но различие двух полюсов столь же озадачивающе для биолога, как и для географа: “Исследования показали, что две полярные области отличаются очень сильно. Моря Арктики изобилуют животными. Такие наземные животные, как медведь, волк, северный олень, мускусный бык, арктическая лиса, рассеяны по замороженной поверхности земли, где они находят средства пропитания. Воздух населен неисчислимыми стаями птиц; выносливая растительность простирается почти до Северного полярного круга, а за ним существует во мхах, лишайниках, низкой траве, щавеле, маленьких чахлых кустах, низкорослых деревьях и в летних красивых цветах. В Антарктике, наоборот, растительность прекращает расти на некоторой границе, деревья исчезают приблизительно на 56° ю. ш. Моря изобилуют животными, неизвестными в Арктике; здесь много птиц, однако на суше совершенно не найдены четвероногие животные” (13).

С этим мы можем сравнить уже цитировавшиеся слова сэра Джозефа Хукера: “Говоря географическим языком, совершенно не существует антарктической флоры, кроме нескольких лишайников и морских водорослей” (14).

Разве не кажется, будто в период, когда появившаяся в арктическом центре растительная и животная жизнь начала свое победное шествие по всей Земле, Южный полюс, должно быть, был покрыт “бесплодным морем”? Или, более того, имеется некоторое заметное различие в биологической значимости самих полюсов? (15)

Но полярные биологические исследования подразумевают предшествующее освоение полюса и более широкое и систематическое изучение земной физики (16). Здесь заключены всё новые и новые побуждения, чтобы раз за разом исследовать с каждой стороны всё ещё не охваченную твердыню Северного полюса. Маури мог давно написать: “По мере развития науки люди со всё более глубокой тоской смотрели на мистические круги полярных областей. Там возникают айсберги, начинаются ледники; там колыбель потоков, там “детская комната” китов; там ветры заканчивают свои кругообороты, а морские течения — свой круг; там зажигается утренняя заря, а дрожащая стрелка компаса уходит на отдых; а ещё там в лабиринтах мистического круга непрерывно играют земные силы тайной мощи и широкого влияния на благополучие человека. В пределах Северного полярного круга находятся полюс ветров и полюс холода, полюс Земли и магнитный полюс. Это — круг тайн, и желание проникнуть в него, исследовать его неисхоженные просторы и секретные палаты, изучить его физические стороны и превратилось в тоску. Благородная отвага сделала арктические льды и одетые снегом моря “классической” землей. Ведут туда людей не лихорадочное восхищение и не тщетные амбиции, а более высокое чувство, священное побуждение: желание заглянуть в мастерские творения, постичь строение нашей планеты и за счёт знания вырасти более мудрыми и совершенными”. Если такую страсть к открытию можно было бы разжечь к имеющимся более старым и отвлеченным проблемам, каким должен был бы быть результат, когда к ним была бы добавлена возможность раскрытия по крайней мере некоторых тайн жизни природы и определения места, где началась человеческая жизнь!


(1) Даже психологи в своих исследованиях могут быть глубоко заинтересованы в нашем результате: “Здесь возникает вопрос о том, насколько на неё (власть мысли фокусника над предметом) могут воздействовать электрические и магнитные явления, среда и климатические влияния, так как она поистине расцветает и в Старом, и в Новом Свете по мере того, как исследователи приближаются к области Северного полярного круга и входят в земли северного сияния и полночного солнца”. G. Archie Stockwell. Indian Jugglery and Psychology//The Independent. New York, Sept. 27, 1883. P. 1221.
(2) Несколько лет назад г-н Джон Стюарт Милл в обращении к Шотландскому университету выступил в защиту требований о включении классических исследований в общий университетский учебный план. За одно это “преступление” его сурово критиковали в редакционной статье Американского органа естествознания, и, несмотря на тот факт, что он был печально известен как неверующий в Откровение и открытый поклонник атеистической эволюционной социологии Конта, ему было предъявлено ужасное обвинение: “Он был в золотом веке, в состоянии свободы мысли потерянного рая, в которой понятия древнего совершенного состояния человечества и превосходства древних были противоположны вырожденчеству современников; и настолько полно был захвачен и извращен этим представлением его интеллект, что он был отключен от понимания огромного и значительного влияния современной доктрины эволюции”. “The Dead-Language Superstition”, Popular Science Monthly. New York, 1883. P. 703. Такие естествоиспытатели слишком безграмотны, чтобы осознавать тот факт, что именно в биологию Милл внес огромный вклад, заявив, что среди всех отраслей человеческого знания она “представляет пока ещё единственный пример истинных принципов рациональной классификации”.
(3) Darmesteter. The Zend-Avesta. Part II. P. 110.
(4) Darmesteter. The Zend-Avesta. Part XXI. P. 407. Вспомним здесь четыре более чем гигантских посейдоновых шага от фракийского Самоса до Эгеиды. Iliad, XIII, 20.
(5) “Идея о душе как своего рода “пальчике” знакома индусам и немецкому фольклору”. Е. В. Туlоr. Primitive Culture, I, 450 п.
(6) “По мере опускания от берега в глубины вод, чем глубже мы идём, тем температура становится более низкой, пока мы не достигнем слоя или зоны воды с температурой приблизительно 32—36° по Фаренгейту, где изобилует одна лишь циркумполярная или арктическая жизнь... Вода океана по всему земному шару ниже глубины одной тысячи морских саженей имеет арктическую температуру”. Packard. Zoology. P. 665.
(7) После того как были написаны вышеупомянутые слова, выдающийся специалист глубоководного землечерпания произвел на свет следующее поразительное свидетельство: “Что касается состава глубоководной фауны, то одна из её наиболее замечательных особенностей — полное отсутствие в ней палеозойских форм, за исключением лишь представителей моллюсков и, брахиопод; и примечательно, что среди глубоководных моллюсков нет представителей Nautilida и Ammonitida, в таком изобилии встречавшихся в древние периоды, и что наиболее древняя брахиопода Lingula может встречаться только на мелководье”. Professor H. N. Moseley. Biological Address before British Association in 1884 // Nature, August 28, 1884. P. 428.
(8) The Genesis and Migration of Plants // The Princeton Review 1879. P. 292.
(9) Следующий отрывок из недавней газеты предлагает некоторые новые линии желательных исследований: 

“Норвежский специалист по географии растений Шубелер недавно привлёк внимание к некоторым неожиданным и удивительным особенностям, проявившимся в произрастании растений в высоких широтах, которые он приписал усиленному солнечному воздействию долгих дней. Большинство растений в этих областях приносят намного больше и более тяжелых семян, чем в более низких широтах. Зерно тяжелее на Севере, чем в более южных широтах; увеличение веса происходит благодаря усвоению неазотных веществ, в то время как в них совершенно нет белковых соединений. Листья большинства растений вырастают крупнее в более высоких широтах и в то же самое время приобретают более глубокую, более темную окраску. Это свойство наблюдалось не только у большинства диких деревьев и кустарников, но и у плодовых растений и деревьев и даже у огородных растений. И ещё наблюдалось, что цветы большинства растений больше по размеру и более ярко окрашены и что многие цветы, белые на юге, на дальнем севере становятся фиолетовыми”.

Жизненные силы в высоких арктических широтах настолько мощны и неудержимы, что ни темнота, ни неописуемый холод не могут противостоять им. Это утверждение хорошо иллюстрируют водоросли. Согласно автору статьи в журнале “Nature” (Oct. 30, 1884), почти все арктические морские водоросли живут несколько лет, и для того, чтобы они могли размножаться и питаться, их органы действуют в течение темного периода так же успешно, как и в течение светлого. В зимний период в самой северной части Шпицбергена в 1872—1873 годах профессор Кьеллман наблюдал (заметьте!) в середине зимы, когда солице находится наиболее низко, а темнота поэтому наиболее сильна, что происходило значительное развитие и рост органов питания, и что касается органов размножения, то он выяснил, что именно в этот сезон они были наиболее развиты. Появились и вызрели споры всех видов, превратившись в роскошные растения. Арктические моргкие водоросли представляют поэтому замечательное зрелище растений, у которых развиваются органы питания и особенно органы размножения круглый год, даже в течение долгой полярной ночи, постоянно вырастая при температуре между —1° и —2°С, и даже достигая больших размеров при температуре, которая никогда не поднимается выше точки замерзания. Относительно “прародины” профессор Кьеллман пришёл к выводу, что место происхождения морской водорослевой растительности находится непосредственно в самом Северном Ледовитом океане. Он уверен, что эту теорию доказывает тот факт, что арктическая флора морских водорослей богата местными видами. Есть много видов, найденных как в Северной Атпантике, так и в Тихом океане, большой процент которых заходит очень далеко на север в Арктическом океане, где они достигли высокой степени развития, являясь характерными морскими водорослями Северного Ледовитого океана; и то, что эти виды появились там и постепенно распространились в двух других океанах, он считает более чем вероятным. То, как незначительно зональные различия климата влияют на возможность повсеместного распространения северной популяции флоры и даже фауны, хорошо показывает следующее: “С океанской температурой связан замечательный факт, что принадлежащие арктическим морям формы животной жизни были подняты в Антарктическом океане с глубины в две тысячи морских саженей и, возможно, прошли путь от полюса до полюса через тропики (в глубоководных течениях), не подвергаясь большему перепаду температур, чем приблизительно в пять градусов”. Gen. R. McCormick. Voyages of Discovery in the Arctic and Antarctic Seas. London, 1884. Vol. I. P. 354.
(10) The Arctic Manual. P. 739.
(11) “Более высокая средняя температура Северного полушария по сравнению с Южным явно доказана и всеми признана”. Professor Hennessy. Terrestrial Climate // Philosophical Magazine and Journal of Science. London and Edinburgh, 1859. P. 189. О большей длительности в Северном полушарии весны и лета см. Malte-Brun. System of Universal Geography. Boston, 1834. Vol. I. P. 14. А также: Mansfield Merriman. The Figure of the Earth. New York, 1881. P. 76. Неравенство средней температуры сейчас считается меньшим, чем предполагалось прежде.
(12) Professor Dana, in: American Journal of Science, 1875. Vol. XXI.
(13) С. Р. Daly, in: Johnson's Cyclopaedia, Art. “Polar Research”.
(14) Nature. London, 1881. P. 447.
(15) Последнее объяснение должно показаться более предпочтительным по экспериментам доктора Фердинанда Кона, который обнаружил, что положительный электрод препятствует развитию микрококков “в значительно большей степени, чем отрицательный”. Beitrage zur Biologie der Pflanzen. Breslau, 1879. P. 159. Также известно, что яйца могут быть высижены быстрее на одном полюсе магнита, нежели на другом.
(16) См.: Приложения, VII “Новейшие полярные исследования”. А также: Andree. Der Kampf um den Nordpol. 4 Aufl. Bielefeld, 1882.

Наверх

ГЛАВА 2. СООТНОШЕНИЕ НАШИХ РЕЗУЛЬТАТОВ С ИЗУЧЕНИЕМ ДРЕВНЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Греки, которые превзошли всех людей в изобретательности, приспособили для себя большую часть этих вещей, преувеличивая их и добавляя к ним различные украшения, которые они разными способами вплетали в эту основу, чтобы захватить обаянием мифов. Так, Гесиод и знаменитые киклические поэты рисовали свою теогонию и гигантомахию, свое искажение богов, и распространением их всюду они вытеснили истинное повествование. Но для ушей, приученных к их вымыслу, узнанному нами несколько столетий спустя, басни звучали как драгоценные сокровища, которые, как я отметил, когда начал говорить, они получили по традиции; укоренившуюся со временем эту веру стало настолько трудно сдвинуть, что по большей части правда уподобилась сказке, рассказанной для развлечения, в то время как искажение традиций стало рассматриваться как настоящая правда.
Филон из Библа

Подводя итог наиболее вероятных результатов всех своих исследований, Дарвин утверждает, что человек должен рассматриваться как “произошедший от волосатого четвероногого животного с хвостом и остроконечными ушами, вероятно, с привычками обитателя деревьев и населявшего Старый Свет (1).

По Геккелю, этот Homo primigenius — Человек перворожденный — был черноватым, с густыми курчавыми волосами и выдающимися челюстями обезьяноподобным существом, с длинной узкой головой. Его тело былo полностью покрыто волосами, и он не был способен говорить.

Читая наиболее модных авторов по древней мифологии и литературе, можно подумать, что они воображают авторов ведических гимнов и авторов мифов классической литературы как очень ранних и лишь чуть-чуть развитых потомков этого волосатого Homo Darwinius. Так, согласно Кири, во времена, когда помнился миф о Циклопе, “люди действительно верили, что бурное небо было живым существом, а солнце — его глазом (2). Из другого отрывка в той же самой книге следует, что в период, когда сложилась эта вера в Циклопа, люди перешли на весьма высокую стадию по сравнению с более ранней, когда они ещё знали слишком мало, чтобы вообще посмотреть на небо, и думали, что ветви деревьев простирались вплоть до неба.

"Способность пристально смотреть вверх на небеса, — он говорит, — пришла к нам не вдруг, а постепенно, с течением времени. Говорят, что дикари едва ли когда-либо поднимают свои глаза, а их голова естественно наклонена с опущенным вниз пристальным взглядом, так что для них требовалось усилие, чтобы посмотреть на небо и небесные тела. Первобытный человек питался корнями и ягодами или меньшими животными и паразитами, которых он собирал с земли, и таким образом привычка и потребность приковывали его взгляд к земле. Поэтому не приходится удивляться, что при своих полувзглядах вверх наши предки не имели свободного времени, чтобы рассмотреть, что верхушка дерева в действительности не доходила до неба. Они вполне могли считать, что верхние ветви скрывались в бесконечно отдаленных воздушных областях” (3).

Работа, которую такие люди делают при объяснении древней литературы и мысли, довольно странная.

Приписывание Агни того же самого высшего почитания, которое поэт только что отдал Варуне или Митре, объясняется чрезвычайно “короткой памятью” древних людей (4). По отношению к любой из древних наций они могут допустить знание только крайне ограниченной поверхности земли. Ранние арии воспевают океан и суда со ста веслами, но ни на мгновенье нельзя предполагать, что они когда-либо видели настоящий океан или слышали о нем; они просто создали в своем воображении мифической океан (5). В таких руках бессмертная Илиада становится просто “сказкой о сухопутной битве, театр действия которой был ограничен двумя эгейскими берегами — известным греку миром” (6). Хотя поэмы Гомера в различных местах выдают знакомство с астрономией и фактически называют различные созвездия, всё же, когда возникает вопрос о том, как поэт представлял себе возвращение солнца в течение ночи с запада на восток, молчит даже г-н Банбери, сообщая нам, что в дни Гомера никто никогда не задумывался над таким вопросом (7).

Примеров этого худшего, чем средневековое невежество, искажения древней мысли и языка предостаточно. Но так как должен быть произведен некоторый отбор, возможно, будет лучше ограничиться тремя или четырьмя положениями из области, вероятно, сравнительно знакомой всем читателям, просматривающим эти страницы, — из области космологии Гомера. Если мы достигнем успеха согласно нашему ожиданию, мы дадим понять, что те переводчики Гомера, чьи представления о греческой культуре вытекают скорее из современной дарвиновской антропологии, чем из самих поэм, показывают и числом, и характером своей толковательской путаницы полную неправильность своих основополагающих предположений (8).

1. Только что затронутый вопрос о движении солнца наиболее подходящий, чтобы с него начать и показать те затруднения, в которые признанные толкователи непрерывно попадали из-за отрицания ими знания у древних сферической формы Земли.

Открывая Китли, мы находим общепринятое утверждение, что “согласно представлениям эпохи Гесиода и Гомера, Земля была круглым плоским диском, вокруг которого текла река Океан”. Затем он говорит, что “люди, видя каждый день восход солнца на востоке и заход на западе, естественно задавались вопросом, как достигалось его возвращение на восток”. Он ссылается на тот факт, что “в Одиссее, когда Гелиос заканчивает свою дневную поездку, он, как считают, проходит под Землей”, но добавляет, что “нелегко определить, подразумевал ли поэт, что тогда в течение ночи он проходил на восток через Тартар”. “Красивый вымысел о солнечной чаше или бассейне” он описывает следующим образом: “Если, далее, есть основания предполагать, что, по распространенному убеждению, вокруг края Земли проходило громадное кольцо высоких гор, то поэтам было легко выдумать, что при достижении западного рукава Океана самого Гелиоса и его колесницу с конями принимала волшебная чаша или лодка, сделанная самим Гефестом, которая, направляемая течением, за ночь переправляла их вокруг северной части Земли, где его светом наслаждались только счастливые гиперборейцы, а от остального человечества этот свет скрывали высокие Рифеи. Они, должно быть, также предполагали, что чаша продолжала свое движение в течение дня, каждые двадцать четыре часа делая оборот вокруг Земли”. Однако об этом вымысле, признается Китли, “ни Гомер, ни Гесиод не выказывают никакого знания”. Поэтому после цитирования разных более поздних поэтов он заканчивает следующим образом: “Из рассмотрения всех этих отрывков, видимо, следует, что представления поэтов относительно этого предмета были очень неопределенными и мимолетными. Возможно, преобладающим мнением было то, что само Солнце и его утомленные кони отдыхали на Западе, а затем возвращались на восток” (9), однако Китли не делает никаких дальнейших усилий, чтобы определить, каким же путем — через север или под предполагаемым “плоским диском” Земли.

Трудность предположения, что, по мысли Гомера, ночью солнце проходило назад на восток под плоским земным диском, через Тартар, состоит в том, что поэт неизменно представляет этот подземный мир никогда не освещаемым светом. Ввиду этого и из-за зловещего молчания Гомера относительно какой-либо крылатой чаши, проплывающей вокруг Земли с севера, некоторые переводчики предупреждают нас против ожидания любой последовательности мысли в столь примитивной поэзии (10). Двигаясь в этом направлении, Швенк доходит до того, что предполагает, будто остров Ээя на далеком западе есть плод воображения, созданный для особой цели — предоставить мышлению своего рода место отдыха, где оно могло оставить тонущего Гелиоса, чтобы не беспокоить себя неудобными рассуждениями о том, как ему вернуться назад на восток в назначенный час. Он говорит: “Поэзия Гомера не могла позволить Солнцу и дневному свету отдыхать ночью в Аиде Гомера, поскольку в этом случае Аид будет освещен. Поэтому предполагается отдаленный остров на краю света, где Гелиос и Заря, после того как они пересекли небо, отдыхали бы ночью и откуда после этого отдыха утром снова поднимались бы на небо. Точное объяснение того, как они прибывают на запад на этот остров, а затем утром восходят на востоке, лежит вне поэзии, поскольку у Гомера не найти никакой системы, и только каждый объект, взятый сам по себе, правилен и ясен” (11).

Допустите сразу сферичность Земли, и все эти трудности переводчиков прекратятся. Восток и запад соприкасаются друг с другом. Гладстон перед полным отказом от теории плоской Земли подошел к истине так близко, как только мог; говоря о Гелиосе, он писал: “Факт его спортивных занятий с волами ночью и утром ясно показывает, что Гомер рассматривал Землю не как плоскость, а как круг, а может быть, как цилиндр, и считал, что запад и восток смыкаются” (12).

Однако он перепутал, предположив Тринакию местом контакта. Скорее это было на меридиане Ээи, поскольку нам явно сказано, что “othi t'Eous erigeneies oikia kai choroi eisi kai antolai Eelioio” (“там находятся жилища и хороводы рано рождающейся Эос и восходы Гелиоса” (13) ).

Нет ничего более естественного, чем то, что поэт, раздумывающий над миром живущих людей, как это делал Гомер, и направляющий свои мысли на восток и на запад в поиске места встречи вечера и утра, должен сосредоточиться на меридиане, противоположном его собственному, на том единственном месте, где его направленные на восток и на запад мысли должны непременно встретиться. Его восточная сфера естественно простиралась бы вокруг в восточном направлении, пока не встретила бы край сферы, простирающейся вокруг на запад. Поэтому на этом самом дальнем меридиане (14) он заставил старый день уступить место новому, кануну утра. Это была сомнительная линия, которая Одиссею и его спутникам была совершенно не ясна: “Где был восток и где был запад, куда уходил Гелиос позади Земли или где он поднимался вновь” (15).

2. Ложное предположение, что Земля, по мнению Гомера, плоская, создало все отмеченные споры, связанные с его представлениями о местоположении Аида. Этот вопрос разделил переводчиков Гомера более чем на дюжину отличающихся лагерей. Их взаимно противоречащие решения проблемы были бы посмешищем для противников изучения классики, будь только эти последние достаточно знакомы с мировой наукой, чтобы быть уверенными в их существовании. Рассмотрение и решение вопроса в этом месте слишком надолго задержало бы обычного читателя, но в разделе VI Приложения сделанным здесь утверждениям можно будет найти подтверждения.

3. Далее, то же самое предположение о плоской Земле виновато во всех трудностях, с которыми столкнулись переводчики в представлениях об океане и в целом о водной системе Земли в соответствии с данными Гомера.

Эти трудности не отнесешь ни к редким, ни к маленьким. Отметим здесь четыре из них. И первая — та, что вырастает из утверждения, что из глубоко текущего океана “текут все реки и все моря, все фонтаны и глубокие колодцы” (16). Фёлкер объявляет это “труднообъяснимым”. Он говорит, что “едва ли может предполагаться непосредственное впадение океана в море, в частности потому, что Гомер не знает ни о каких подобных впадениях в Фасисе и у Геркулесовых Столбов, таким образом невозможно было бы помыслить и происхождение рек” (17). Другие авторы, приверженные иллюстрированию древней мысли, похоже, не прекращают спрашивать, были ли реки, текущие вверх из океана в горы, мыслимы они или нет, и серьезно устанавливали перед юными студентами построенные на этом плане диаграммы как истинное представление мысли Гомера! (18).

Вторым затруднительным вопросом был такой: “Если поток-океан окружал земной диск и образовывал его наиболее удалённую границу, то на чём держался сам поток-океан и что составляло его другой берег?” Как говорил Фёлкер, “кто на другой стороне сдерживал лавины громадной Мировой реки, так что их не уносило в пустые пространства небес? Была ли это узкая полоса внутренней Земли, или это был бесформенный хаос, или спускающийся край неба, или внутренняя мощь самих вод?” (19). Бухгольц говорит: “То, чем сам океан был, в свою очередь, ограничен, остаётся неясным. Подобное детскому воображение эпохи Гомера удовлетворяло себя этим путаным расплывчатым представлением” (20). Наиболее естественным ответом, особенно с точки зрения, представленной Бухгольцем, который с Укертом и другими заявляет, что небо Гомера было буквально металлическим, видимо, является третья гипотеза Фёлкера, а именно, что край металлического неба составляет внешнюю границу океанского потока (21). Это также соответствовало бы общему взгляду на то, что круглый диск Земли “делил полую сферу вселенной на две равные части” (22).

Это также точно соответствовало бы странному и сложному изображению Флахом мира Гесиода в его недавней работе о гесиодовской космогонии (23). Далее, видимо, лучше всего было бы согласовать с языком Гомера, описывающим небесные созвездия купающимися в океане. С другой стороны, такое предположение было бы несовместимо с изображением Гомером дальнего берега, представляющего удобный причал, и особенно причал, расположенный, как и причал Одиссея, в подземном мире. Кроме того, оно было бы несовместимо с современным представлением о том, что небеса Гомера поддерживали горные столбы, стоявшие на земле внутри океанского потока подобно горе Атлас в Западной Ливии (24). Поэтому снова возникает вопрос: “При плоской Земле, окружённой океанской рекой, что представляет собой дальний берег и как может высаживающийся на нём моряк говорить о себе как о находящемся в подземном мире?” Учёный Фёлкер оставляет предмет без удовлетворяющего объяснения: “Поэт не ответил на наши вопросы”.

Третье затруднение, надолго задерживающее того же самого защитника теории плоской Земли, заключается в следующем: как он понимает Гомера, центром круглого земного диска была Эллада, находившаяся не более чем в “десяти или одиннадцати днях плавания” от океана в любом направлении; и всё же на самый короткий маршрут плавания от Огигии до земли феакийцев поэт отводит восемнадцать дней, и по крайней мере ещё столько же, в том же самом направлении, к Элладе, и всё же Огигия — пуп или центр моря. “Это, — говорит он, — непреодолимые трудности для того, кто измерял бы компасом. Из этого примера нам следует усвоить нечто большее: есть народная вера и есть народные сказки. Там, где нет согласия, нам не следует навязывать его силой. Земля круглая, а Эллада — центр; такова была народная вера. Но расположение океана и границы Земли — это в то же самое время очень неустойчивые понятия, а любое мало-мальски протяжённое путешествие кажется поэтому простирающимся на такое потрясающее расстояние, что вполне может случиться, что оно перейдёт все границы этого царства, где находилось, если можно так выразиться, наиболее потрясающее из всех известных расстояний” (25). Таким образом, ошибающийся Гомер снова уличен в противоречии, и чтобы приспособиться к его преувеличенным и потрясающим расстояниям, даже Гладистон чувствовал необходимость сначала заменить форму самого земного диска и представить его как обширный параллелограмм, более вытянутый с севера на юг, чем с востока на запад (26).

Четвёртая трудность современного толкования следует из опыта согласования изображения поэтом океана с его изображением движения Солнца. Солнце вечером, конечно, перестает быть видимым людям.

Согласно изображению Гомера, оно возвращается к океану-потоку (27). Его яркий свет тонет в нём (28). На восходе оно также из океана начинает подниматься на небо (29). Всё же его заход описан как уход ers ypo gaian, то есть под или за Землю (30). И как же теперь могут быть согласованы эти данные с плоским круглым диском Земли и с обтекающим её океаном на той же самой плоскости, и с вечно тёмным и неосвещенным солнцем Аидом, находящимся сразу к западу за океанской рекой? Если мы попытаемся представить солнце буквально погружающимся в океан и прячущим свой свет под его водами, тогда оно уходит не под или за землю, eis ypo gaian, а скорее внутрь океана. Кроме того, вновь возникает старая трудность относительно того, как ему добраться на восток ко времени своего восхода. Однако, если оно целую ночь скрывалось под волнами океана, спускаясь вниз на крайнем западе при своем заходе и поднимаясь из них на крайнем востоке при восходе, как мы можем согласовать это с его играми всю ночь и утро со своим волнами на острове Тринакия (31)? Но мы не можем отказаться от этого предположения и в целом позволить солнцу садиться вне и позади океана-потока, потому что это произошло бы в западном Аиде, где оно никогда не светит. И снова мы не можем всё же говорить, что оно просто опускается на поверхность океана, а затем в своей “чаше” или иным способом движется на восток по кругу через север, так как тогда океан находился бы на той же самой плоскости, что и местожительство людей, и они не были бы покрыты темнотой, а имели бы удовольствие наслаждаться зредищем если не “полуночного солнца”, то по крайней мере непрерывного свечения солнца, перемещающегося вокруг горизонта.

По этой гипотезе Аид, находящийся прямо к западу от реки, был бы также в равной степени освещен. Внутри океанского потока солнце, конечно, не прячется в земле, поскольку это было бы несовместимо со всеми отрывками, связывающими его восход и заход с океаном. Но если его нельзя осмыслить ни как садящимся на ближней, ни на противоположной стороне потока, ни как отдыхающим в океане, ни как прячущимся под ним, какое остается возможное представление о его сущности?

Все эти неприятности — естественный результат одного ложного предположения — предположения о том, что Земля Гомера является плоским диском. Предположите, что она — шар, и все эти трудности исчезнут. Тогда, чтобы заставить солнце спускаться и океан, где находится Ээя, поэт создает постель, на которую удаляется царь дня и с которой утром он поднимается снова. В то же самое время, с точки зрения поэта и с точки зрения земель, населённых соотечественниками поэта, каждый заход солнца был уходом “под землю”, чтобы вновь появиться с противоположной стороны. Этот взгляд на движение Гелиоса решает все затруднения; и если у Гомера были знания о земле и небе, включенные в этот взгляд, мы можем быть уверены, что он также знал, как знаем мы, в каком смысле океан является источником всех родников и рек и по какой причине экваториальный океан никогда не убегает из-за отсутствия “сверхземного” берега.

4. Та же самая близорукость толкователей, которые таким образом преуменьшили и неверно поняли все особенности космографии Гомера, создала и поддерживала теперь повсеместно распространенную догму, по которой в поэмах Гомера “Олимп всегда являлся Фессалийской горой”, с этим же именем (32). Всей нашей молодежи преподают, что “древние поэты верили, что боги действительно жили на вершине этой горы, отделяющей Македонию от Фессалии. Даже басню о гигантах, измеряющих небеса, следует понимать в буквальном смысле; не так, что они поместили Пелион и Оссу на вершину Олимпа, чтобы достигнуть ещё более высоких небес, а так, что они взгромоздили Пелион на вершину Оссы и их вместе поставили на нижних склонах Олимпа, чтобы измерить высоту самого Олимпа, местожительства богов” (33). Чтобы разрешить вопрос отрицательно, равно как и положительно, уважаемая немецкая эрудиция торжественно объявляет: “Боги Гомера никогда не живут на небесах” (34). Такой догматизм бросает вызов свежему подходу к исследованию вопроса.

Поднимая этот вопрос, Китли отмечает, что, если мы должны были бы следовать учению сравнительной мифологии, нам пришлось бы расположить местожительство богов Гомера в высотах небес. Его слова таковы: “Если бы мы последовали аналогии и исходили из космологии других народов, то мы сказали бы, что местожительством греческих богов была верхняя поверхность высшей полусферы” (35). Он идёт дальше и ссылается на представления скандинавов и некоторых других народов и добавляет: “Следовательно, мы могли бы прийти к выводу, что Олимп, местожительство греческих богов, был синонимом небу, и что Фессалийская гора и все другие, которые носили то же самое название, были названы в честь исходной небесной горы”.

Жаль, что учёный не смог принять это очень разумное заключение. Отклоняя признанные подсказки сравнительной космологии, он говорит: “Однако тщательный обзор тех отрывков из Гомера и Гесиода, в которых упоминается Олимп, приведёт нас к уверенности, что ахейцы считали Фессалийский Олимп, самую высокую гору, с которой они были знакомы, местожительством своих богов”.

Единственным отрывком, особо упомянутым Китли как устанавливающим этот взгляд, является “Илиада” (XIV.225 и след.), где используемый язык вполне согласуется с мыслью о том, что, сходя с вершины Олимпа, Гера спускалась с северного неба. Более сложно доказательство Фёлкера (36), но его логическая убедительность ни в коем случае неприемлема. 

Истинное представление Гомера о местожительстве богов гораздо более возвышенное, более величественное и более поэтическое, чем данное нам такими переводчиками. Согласно реальному изображению поэта, это местожительство — “просторные небеса” — не атмосферное небо, “небо в эфире и облаках”, ouranon en aitheri kai nefeleisin, ибо оно находится в особом владении Зевса (Илиада, XV. 192); а верхнее небо, небесный купол, в котором солнце, луна и звезды беззвучно кружатся вокруг полюса. Древнему греку, как и древнему персу или арию, было легко представить себе этот небесный купол как небесную гору, просторную, величественную, неземной красоты и населённую чудесными существами, невидимыми для смертных. И эту небесную гору он назвал Олимпом. Гора в Фессалии, в Вифинии и целая дюжина других гор того же самого названия (37) были священны только потому, что они символизировали и несли в себе память о своём небесном прообразе. Из “Одиссеи” (XI. 315) ясно, что Гомер говорит о Фессалийском Олимпе наряду с другими фессалийскими горами (38); но в целом под Олимпом он подразумевает высоты северных небес, рассматриваемых как настоящее местожительство богов (39).

Доказательства неправильности нынешнего толкования появляются почти на каждой странице поэм Гомера. Обозначение богов формулой oi ouranon euryn echousin (“обладающие широкими небесами”) встречается дважды в “Илиаде” и шестнадцать раз в “Одиссее”, но выражения “кто обладает широкими небесами”, в “Одиссее”, XIX, строка 40, и “кто обладает Олимпом”, строка 43, явно одинаковы по значению (40). Так, в “Илиаде” “бессмертные, которые обладают олимпийскими дворцами”, и “боги, которые обладают широкими небесами”, являются, бесспорно, взаимозаменяемыми фразами (41). Следовательно, также “олимпийцы”, “уранийцы” и “эпуранийцы” — это имена тех же самых существ (42). В “Теогонии” Гесиода выражение entos Olympu (“в пределах Олимпа” или “на Олимпе”) встречается не менее трёх раз (43). Перевести его согласно нынешнему толкованию Гомера — значит расположить дворец Зевса в сердце земной горы и превратить “светоносцев” его небесного двора в троллей.

В двадцать четвёртой книге “Илиады”, в стихе девяносто седьмом, нам рассказывают, что Ирида и Фетида были взяты “на небеса”. И как только Отец богов и людей начинает беседу, он говорит: “Ты прибыла на Олимп, о богиня Фетида”; и в стихе сто двадцать первом поэт заключает: “Так он говорил; и при этом сереброногая богиня не только не повиновалась, но стремительно помчавшись, она спустилась с Олимпа” (44).

Одна из наиболее ярких картин жизни Олимпа во всей “Илиаде” — это описание (книга XV и далее) наказания Геры Зевсом. В буквальном переводе Бакли оно представлено таким образом: “О Гера, из-за злых искусств, неосуществимых, твоя хитрость заставила благородного Гектора прекратить сражение и обратить свои войска в бегство. В самом деле, я не знаю, не быть ли тебе первой, чтобы вкусить плоды своих пагубных махинаций, и не наказать ли тебя розгами. Разве ты не помнишь, когда ты качалась на высоте и я повесил две наковальни на твои ноги и обмотал золотую цепь вокруг твоих рук, которую невозможно было разорвать? И ты висела в воздухе и облаках, и боги сочувствовали тебе повсюду на высоком Олимпе; но, стоя вокруг, они не были способны освободить тебя; и каждого, кого я ловил, хватая, швырял от порога небес, пока он не достигал земли, едва дыша”.

Хотя слово “небес” вставлено переводчиком, противопоставление, требуемое выражением “достигал земли”, заставляет сделать эту вставку, чтобы добиться здравого смысла.

В первой книге Гефест дает собственное изложение того же самого низвержения с небес. Он говорит: “Будь терпеливой, моя мать, и хотя тебе огорчительно, но ограничь себя, чтобы моими собственными глазами я не созерцал тебя побитой, являющейся очень дорогой для меня; тогда, хотя я исполнен печали, не смог бы я помочь тебе, поскольку Олимпийцу Зевсу трудно противостоять. Поскольку и прежде, когда я желал помочь тебе, он, схватив меня за ногу, отшвырнул меня от небесного порога (45). Целый день я летел, и к заходу солнца я упал на Лемнос, но во мне оставалось мало жизни”.

Ничего не может быть проще, чем то, что вся сцена задумана как происходящая высоко под сводом небес. Располагать её на какой бы то ни было “горе с многочисленными вершинами” — в любом случае искажать представление (46). Кроме того, Лемнос не располагался под Фессалийским Олимпом, и при этом слово kappeson (“ниспал”) не может описывать движение Гефеста в пространстве от одного из этих мест до другого. Правильное объяснение действительно столь настоятельно, что осознающий несогласованности в самом тексте Китли в другом месте сам говорит: “Самым излюбленным и часто посещаемым местом на земле для Гефеста был остров Лемнос. Именно здесь он упал, когда был сброшен с небес Зевсом за попытку помочь своей матери Гере” (47). В подобной манере профессор Геддес со столь же забавной забывчивостью пишет о Зевсе, “сбросившем Гефеста с небесных зубчатых вершин” и “способном затянуть и богов, и землю, и море вверх на небо” (48).

Не менее известный отрывок в первых строках книги восьмой ещё более убедителен: “Кого бы из богов я ни обнаружил отделившимся от остальных, желающим помогать или троянцам, или грекам, он с позорным наказанием вернется на Олимп; или, схватив, я швырну его в мрачный Тартар, очень далеко отсюда, туда, где ниже земли находятся очень глубокий залив, железные двери и медный порог (49), настолько же далеко отстоящий вниз от Аида, как земля отстоит от небес; тогда будет он знать, до какой степени я являюсь наиболее могучим из всех богов. И приходите вы, боги, и испытайте меня, чтобы все вы могли все знать.

Опустив с небес золотую цепь, вы, боги, свесьтесь сами оттуда, но не сойдет с небес на землю ваш верховный советник Зевс, даже если вашего труда будет так много; но когда бы я по своему желанию ни захотел вытянуть её, я смогу поднять её вместе с землей, и с океаном, и со всем; далее я действительно обмотаю цепь вокруг Олимпа, и все они будут болтаться в вышине”.

Комментариев не требуется. До тех пор пока вещь может быть подвешена на что-либо и поддержана частью себя, ни один переводчик не сможет заставить вершину Олимпа в этом отрывке обозначать вершину горы в Фессалии (50).

Если требуются какие-либо дополнительные доказательства, чтобы показать, что ни одна гора земли не может отвечать требованиям языка “Илиады”, касающимся Олимпа, их, конечно, предоставляют уже цитированные отрывки, где просители обращаются к богам как к Олимпийцам и простирают свои руки дальше к “звёздным небесам”. Пример этого следующий: “И защитник греков, геренийский Нестор в особенности просил, простирая свои руки к звёздным небесам: “О Отец Зевс, если когда-либо кто-нибудь из плодородного Аргоса, сжигая для тебя жирные бедра быков или овец, умолял бы тебя, чтобы он мог возвратиться, и ты пообещал и согласился, помни эти вещи. Олимпиец, и предотврати жестокий день” (51).

Преобладающему толкованию не менее противостоит и язык “Одиссеи”. Здесь об Олимпе образно говорят точно так же, как мы говорим о небесах: “Потому что Олимп ниспослал мне печаль” (IV. 722). Снова в памятном отрывке он изображён в определениях, которые явно не относятся ни к какой земной области: “Говоря так, синеглазая Афина отправилась на Олимп, где, как говорят, вечно находится устойчивое местожительство богов; его не колеблют ветра, никогда не орошают ливни, и снега не достигают его; а распространяется оттуда самая безоблачная ясность, и белое сияние пробегает над ним, которым благословенные боги наслаждаются все свои дни. К этому месту и направилась Афина, когда она предупредила девицу” (52).

В книге XX. 30 Афина спускается “с небес”, в то время как в строке 55 её возвращение описано как возвращение “на Олимп”. Так, в строке 103 Зевс громыхает: “С сияющего Олимпа, с высоты облаков”.

Но в строке 113 тот же самый “гремящий” описан так: “Со звездного неба”.

Как в “Илиаде”, так и в “Одиссее”, просители обращают свои просьбы к “звёздным небесам” (53), а богов, которые обладают Олимпом, называют uperthe martiroi, то есть “свидетелями в вышине” (54).

Этот язык и всё его использование в “Одиссее” столь безошибочны, что различные современные авторы, не освобожденные от традиционного взгляда на “Илиаду”, всё же воспринимали и признавали идентичность Olympus и верхнего ouranos в предыдущей работе. Из немецких учёных в этом смысле высказались Фаези (55) и Инэ (56), а гакже выдающийся среди шотландцев профессор Геддес (57). Последний говорит: “В "Одиссее" нет ничего, что заставляло бы нас думать о горе Олимп”. Доказательство с такой стороны, конечно, тем более убедительно.

Далее, по мысли Гомера, местожительство богов было там, где мы должны скорее всего ожидать найти его, и именно в высотах небес. Рассмотренный в связи с августейшим владыкой богов и людей полярный небесный свод был дворцом, местопребыванием двора — doma или domos Зевса (58). Рассматриваемый в отношении своих оттенков, голубовато-стальных и золотых, он был описан как металлический, sidereos, chalkeos и potychalkos (“железный”, “медный” и “многомедный”) — понятиями, которые такие специалисты по металлам, как Фосс, Бухгольц и Банбери, отнесли к абсолютно буквальным (59). Представлемый эфирной высотой, он был изображен в виде небесно-высоких гор, “снежных”, как белые облака неба. Затем для стремящегося вверх воображения, громоздящего одну высоту на другую в тщетной попытке достичь вершины, гора стала “крутой”, aipys (Илиада. V. 367, 869; XV. 84); makros, “большой” (Илиада, I. 402, и в десяти других отрывках); polydeiras, “многохребтовой” (Илиада, I. 499; V. 754; VIII. 3) и polytychos, “многослойной (Илиада, VIII. 411; XX. 5). Это последнее описание, “Олимп из многих слоёв или ущелий”, особенно выразительно. Вместо обозначения “горных хребтов” или цепей гор, как утверждал Геддес и многие до него, оно изображает старое как мир представление о небесном своде, неодноуровневом, а с одним небом над другим, вплоть до “третьего”, “седьмого” или “девятого”. Эти небеса представлялись самому Гомеру как слои один поверх другого, подобно покрытию щита (60). И что усиливает соответствие этого сравнения и соответствие космического украшения щита Ахиллеса, так это тот факт, что “пупу” щита там соответствовал центральный и всегда постоянный пуп небес.

5. Наконец, наша более широкая и более осмысленная интерпретация идей Гомера красиво объясняет “высокие Столбы Атланта” и разрешает многообразные недоумения ведущих авторитетов в этом вопросе.

В подходе к изучению этого предмета перед каждым вдумчивым новичком возникает ряд вопросов, ответы на которые он нигде не может найти. Например: как Гомер может говорить о Столбах Атланта, используя множественное число, когда в других местах древнегреческой мифологии всегда указывается только один? Далее, если он все же лишь один и находится на западе, около Садов Гесперид (61), то какие соответствующие подпорки поддерживают небо на востоке, севере и юге? Или, если Столб Атланта лишь один из многих подобных столбов, поддерживающих небеса по всей их окружности, то как стал он гораздо более известным, чем остальные? А если гомеровское множественное число указывает, что все они принадлежали Атланту, то как появилась мысль об одном абсолютно преобладающем Столбе? Если подпорка неба была во многих точках по его наиболее удалённому кольцу, то как Гесиод мог рискнуть представить весь свод висящим на голове и руках Атланта? (62) Если же это особая функция Атланта или его Столба — стоять на твёрдой, земле и поддерживать небо, то окажется, что у него нет особой связи с морем: почему тогда Гомер вводит странное утверждение, что Атлант “знает все глубины моря”? Это, конечно, кажется очень таинственным. Кроме того, если Столб или Столбы служат, чтобы поддерживать небо, они, конечно, находятся в различных отношениях к небу и земле. Они поддерживают первое, а их поддерживает второе. Однако достаточно необычно гомеровский классический подход ставит их в точно одинаковые отношения к обоим (63). Хуже того, Павсаний безоговорочно и многократно утверждает, что, согласно мифу, Атлант держит на своих плечах “и землю и небо” (64). И этому советствует язык Эсхила (65). Но что это за поэтическое изображение, которое изображает могучую колонну, не только поддерживающую лежащий на ней большой вес, но и в то же самое время являющуюся опорой для мой себя? И это — пример творения того бессмертного эллинского гения, которого весь современный миp учит почти что обожать?

Обращаясь к авторитетам в толковании текстов и мифологии, наш новичок не находит никакой помощи. Напротив, их необдуманные предположения и взаимные противоречия только смущают его больше и больше. Фёлкер со всей убеждающей силой ведущего сообщает ему, что “в Атланте даётся олицетворение исскусства навигации, покорения моря посредством человеческих умений, торговли и выгоды от торговли” (66). Преллер учит его отклонить этот взгляд и считать этого таинственногo сына Иапета “морским гигантом, предшвляющим собой оберегающее и поддерживающее всемогущество океана в отличие от разрушающей землю мощи Посейдона” (67). Классические словари только озадачивают его многочисленными ребячествами, изобретёнными невежественными эвгемеристами — комментаторами древних книг, историями в том смысле, что первоначальный Атлант был просто астрономом, который первым построил искусственный глобус, чтобы изобразить небо; или что он был северо-западным африканцем, который, поднимаясь на высокий мыс, чтобы лучше наблюдать небесные тела, свалился в море и таким образом дал название и горе, и Атлантическому океану. Шойман открыто не выражает положительного и определённого понимания вопроса, но предполагает, что таинственный титан был, по всей вероятности, своего рода “первоначально гигантским богом горы” (68).

Брайан сначала делает Атланта горой, поддерживающей храм или пещерный храм, называемый Со-еl, дом Бога, откуда происходит “Coelus римлян”. Т. I. С. 274 (coelus — лат. “небо”). В следующем томе, однако, он говорит, что “под именем Атланта подразумеваются атланты”. И цитируя “Одиссею”, он переводит таким образом: “У них [у атлантов] были также длинные столбы или обелиски, которые были связаны с морем и на которых была изображена вся система как неба, так и земли; amphis — по всему кругу, и спереди на обелисках, и на других их сторонах” (69).

Если наш исследователь спрашивает, как и древний филолог, как это Атлант мог стоять на земле и поддерживать небеса на своей голове, если небеса были так удалены, что наковальне потребовалось бы девять дней и ночей, падая, пролететь это расстояние, Пейли любезно объясняет, что “по представлению поэта, Атлант, несомненно, поддерживал небо около его соединения с землей на далеком западе” (70). В этом случае, конечно, умеренно короткий гигант будет отвечать данной цели. Если после всех своих консультаций с авторитетами наш юноша всё ещё остается неудовлетворенным и делает последнюю попытку, обратившись к прославленному Велкеру, он узнаёт в качестве заключительного важного урока, что, когда древний автор говорит “небо и земля”, не следует ни на секунду полагать, что он буквально подразумевает “небо и землю”, и что если бы пишущие о мифологии вспомнили это, то они сэкономили бы себе “большое количество умственных мучений и бесплодных поисков “за” и “против” (71). От такого результата всех своих исследований разве может новичка не охватить отчаяние от невозможности когда-либо получить хоть какие-то знания о значении мифа, если действительно он всё ещё может воображать, что миф должен иметь значение?

Здесь, как и повсюду, истина сразу объясняет и удаляет все трудности, созданные ложными и необоснованными предположениями.

Если однажды понят мир Гомера, каким мы восстановили его, насколько ясным и красивым станонится сразу представление о Столбах Атланта! Они являются просто вертикальными осями земли и небес. В отношении земли к небесам, соответственно, их два; но в отношении вселенной как неразделимого целого они представляют единое целое. Совпадая, они действительно составляют нечто одно, но мысленно их можно разделить. Следовательно, единственное и множественное обозначения одинаково правильные и одинаково подходящие. Пронизывающий земной шар в самом “пупе или центре моря”, Столб Атланта проникает гораздо глубже, чем любая ниша водного ложа, и о нём вполне можно сказать, что “он знает глубины всего моря”. Или же это утверждение может иметь отношение к тому исконному морю, в котором его Столб стоял, когда начинался процесс земле- и космообразования. В этом смысле, каким подходящим и существенным он мог бы быть применительно к Идзанаги (72)!

И вновь ассоциация Атланта с Садами Гесперид, столь далекая от опровержения нашего объяснения, и действительности предоставляет новое его подтверждение, так как Эсхил, Ферекид и древнейшие традиции располагают самих Гесперид не на западе, а на крайнем севере, за Рипейскими горами, в окрестностях земли гипербореев (73). Фактически, есть очень веские причины для уверенности в том, что эти Сады Гесперид были не чем иным, как звездными садами приполярного неба; что поэтому Гесперид называли “Дочерями Ночи” и что огромный змей, который помогал нимфам присматривать за “золотыми яблоками”, был не кем иным, как созвездием Дракона, чей яркий элемент альфа, астрономический Тубан, менее пятидесяти веков назад был Полярной звездой нашего неба (74).

Скажем ещё раз, что наше толкование в совершенстве согласовывает пояснения, которые изображают Атланта держащим небо, с теми, которые показывают его таким же образом держащим Землю. Больше того, оно открывает любопытный факт, что описание Гомером высоких Столбов Атланта столь явно отождествляет их с осями Земли и неба, что во избежание грубой ошибки обычного неправильного перевода сначала было необходимо создать, а лексикографов заставить принять новое особое значение для слов amphis echein — значение, не требуемое более никаким другим текстом во всей совокупности произведений греков гомеровского времени. Прекрасен и выразителен язык Гомера: echei de te kionas autos makras, ai gayan te kai ouranon amphis еchousin. — “Кто по собственному праву обладает высокими Столбами, которые окружены Землей и небом” (75). Нигде у Гомера, да и у любого древнего грека это ныражение не означает “подпирать отдельно, порознь” (76).

Наконец, относительно предполагаемой трудности вообразить держателя небес настолько высоким, что медной наковальне требовалось девять дней и ночей падать от его головы к ногам. Если бы профессор Пейли не помнил талмудического Атланта Сандалфона, он едва ли посчитал бы нужным располагать гесиодовского Атланта у края Земли, где небо столь низко. О Сандалфоне рабби Элиезер сказал: “Это ангел, который стоит на земле и достигает головой двери небес. Мишна учит, что он называется Сандалфоном; он превосходит других ангелов ростом настолько, сколько можно было пройти за пятьсот лет, и что он стоит позади колесницы Большой Медведицы и сплетает или завивает гирлянды для своего Творца” (77).

В таком случае Столб Атланта является осью мира. Это тот же самый Столб, к которому обращается египетский документ, известный как большой Магический папирус Харриса, в этих ясных словах: “О длинная Колонна, которая начинается в верхних и в более низких небесах!” (78) Едва ли можно сомневаться, что это то же самое, что древние египтяне в своей Книге мёртвых так удачно величали “Спинным хребтом Земли” (79). Это ригведийская многонесущая ось Мирового колеса, не останавливающего своего вращения, никогда не стареющего, не гниющего, не изнашиваемого с течением времени, того колеса, на котором покоится всё сущее (80). Это стержень зонтика по бирманской космологии, это имеющаяся у индийских богов и демонов мутовка. Это ствол каждого Космического Древа (81). Это не имеющее тени Копье Александра; Пробивающая черепаху (пробивающая землю) стрела монгольского бога неба; Копье Идзанаги; Топор из меди, на котором покоилось небо мицтеков (82). Это Шнур, который древневедийскому поэту виделся протянувшимся от одного края вселенной до другого (83). Разве это не “линия” небес у создателей Псалмов, которая проходила сквозь саму “землю” и шла до “края мира”? Это Ирминсул германцев, как явно признано Гриммом. Эта башня Хроноса. Это Веретено необходимости Платона. Это Азакол североафриканских суни. Это Лестница с семью лампами в обрядах Митры. Это талмудический Столб, который соединяет рай небесный и рай земной.

_____________________

В предшествующем обсуждении космологии Гомера мы достаточно показали причины и способы лечения распространенного злоупотребления (назовем это так) со стороны переводчиков поэзии Гомера. Их беспочвенные предположения и грубые ошибки были повторены и умножены почти в каждой области археологии: ассирийской, египетской, еврейской, персидской, индийской. Куда бы ни шло современное исследование, оно всегда несло с собой, как своего рода первейший принцип и правило объяснения, предположение, что в древности, возможно, не могли знать ничего о мире, кроме того, что неразвитые племена и народы по необходимости наблюдали в пределах собственных замкнутых границ. Поэтому на каждом шагу следует ожидать несообразностей невежества и полузнания, а также неорганизованного, “детского” воображения. Не нужно удивляться даже самым обычным противоречиям. И действительно, ученый Сенгебуш по отношению к Гомеру фактически сформулировал всеобщее утверждение, что результаты исследований в различных разделах изучения Гомера “всегда окажутся противоречащими друг другу” (84).

Ввиду признанных современных результатов исследований космологии Гомера соблазнительно оправдать это утверждение, судя о поэте лишь по умственному уровню следующим образом: результаты всех исследований Гомера, основанные на предположении, что Гомер был слишком “примитивным” человеком, чтобы знать, где заходит солнце, всегда окажутся внутренне противоречивыми.

Давно наступило время, чтобы был услышан протест против подобного варварски неверного истолкования древней литературы. Достаточно долго красоту и широту древней мысли в поэзии и мифе и даже в словосложении затемняли и скрывали с помощью этого тщеславного предположения современного учителя.

Старые грамматисты, предполагая, что Гомер не мог иметь понятия ни о чем другом, кроме ближайших вод, калечили великие размеры “Одиссеи”, чтобы подогнать её под путешествия её героя в западную часть Средиземноморья или, еще хуже, в Эвксин (85). Но в конце концов все это извинительное прегрешение по сравнению с принятой в настоящее время процедурой у учёных, явно воспитанных на научно-популярных журналах и воображающих, что Колумб был первым человеком, которому когда-то пришла в голову мысль, что Земля круглая, приступают к изучению древности просто как к изучению древнего раздела варварского фольклора. Конечно, пришло время исследовать великие творения древнего ума в другом духе (86). Ничего, кроме прискорбия, не вызывает масса бессмысленного спора и ложных обвинений, которые ежегодно набиваются в память сменяющих друг друга поколений учёных и университетской молодежи, споров и объяснений, которые ни для преподавателя, ни для ученика не имеют ни малейшей ценности в области разумного освещения пороков неправильных принципов классической герменевтики (87). Обсуждения и результаты данного сочинения по меньшей мере раскрыли возможное начало человеческой истории. Согласно данному сочинению, ранние поколения людей вряд ли не умели приобретать то знание о состоянии небес, которое приписывают им самые древние традиции всех народов (88). И если, вследствие принятия или даже обсуждения предложенных нами результатов, взгляды учёных наконец ещё раз будут направлены на изучение великих письменных и других художественных произведений древнего ума в новом и более сдержанном духе, достижения, которые от этого несомненно расширятся, не будут ни редкими, ни мелкими.


(1) Descent of Man. Pt. II. Ch. 21.
(2) Outlines of Primitive Belief, 1882. P. 27.
(3) Ibid. P. 58.
(4) Outlines of Primitive Belief, 1882. P. 115.
(5) Ch. Ploix. L'Ocean des Anciens // Revue Archeologique, 1877. Vol. XXXIII. P. 47—54.
(6) Keary. Primitive Belief. P. 296.
(7) “Как солнце возвращалось назад в точку, из которой оно должно было начинать заново свой путь, вероятно, никто в его дни не беспокоил себя таким вопросом” (!) Hist. Ancient Geography. Vol. I. P. 34. Это плохо согласовывается с утверждением Бергена: “Вопросы местонахождения и состояния солнца, когда оно исчезает, сильно заботят ведических поэтов”. La Religion Vedique. Т. I. P. 6.
(8) В новой работе (W. Helbig. Das Homerische Epos von den Denkmalern eriautert, Leipsic, 1884) мы имеем некоторые признаки нового и лучшего рода гомеровской археологии. Автор считает, что в дни Гомера были свидетельства “потерянных искусств”, и в найденных в Микенах сокровищах он видит плоды предгомеровской цивилизации.
(9) Mythology. P. 47—50; Здесь, как обычно, Китли близко следует за Фёлкером.
(10) “От народных взглядов и представлений нельзя требовать последовательности или завершенности. Они поднимаются лишь до определенной точки и постигают только часть, и только ту, которая проявляется с первого взгляда; они отставляют в сторону все умозаключающее отражение и не беспокоятся о противоречиях, так как не осознают ни одного из них”. J. F. Lauer, in: Anhang to Ameis's Odyssey, X, 86.
(11) Процитировано в: Ameis. Odyssey, Anhang. XII, 4.
(12) Juventus Mundi. P. 325.
(13) Odyssey, XII. 3, 4.
(14) То, что сын Одиссея и Кирки был назван Телегоном, “рожденным далеко”, таким образом, становится особенно важным.
(15) Odyssey, X. 189—192.
(16) Iliad, XXI. 196.
(17) Homerische Geographic, § 49.
(18) См. старые классические атласы. “Согласно Гомеру, Теодор Алоис Бакли в своем переводе “Илиады”, — Земля — круглая Плоскость, а Океан — это окружающий его огромный поток, из которого реки текут внутрь” — конечно, поэтому в гору, вверх.
(19) Horn. Geog., § 49. Ср. Кигли: “Поскольку это был поток, он должен был предполагать наличие другого берега, чтобы ограничивать его течение”. Mythology of Greece. P. 33.
(20) Homerische Realien, I, I. P. 55.
(21) В своей более ранней работе “Die Mythologie des Japetischen Geschlechtes” (Giessen, 1824. P. 60) Фёлкер отчетливо подаёт это как древнегреческое представление: “Где в действительности Небо смыкается с Океаном и где находилась конечная цель смелых моряков”.
(22) Keightley. Mythol. P. 29.
(23) Hans Flach. Das System der Hesiodischen Kosmogonie. Leipsic, 1874. (Diagram prefixed.)
(24) Maury. Histoire des Religions de la Grece Antique. Paris, 1857. Vol. I. P. 596. В подобной манере Банбери (Bunbury. History of Ancient Geography. Vol. I. P. 33) изображает твёрдый небесный свод Гомера опирающимся на наиболее удалённый край круглой Земли как раз внутри океанского потока.
(25) Hom. Geographie, § 50.
(26) См. его карту. Ср.: Juventus Mundi. P. 493.
(27) Iliad, XVIII. 240.
(28) Iliad, VIII., 485.
(29) Iliad, VII. 422; Odyssey, XIX. 433.
(30) Odyssey, X. 191.
(31) Odyssey, XII. 380. Единственная диаграмма, основанная на этой концепции, которую я видел, находится в редкой и странной работе Йоханеса Хербиниуса: Johannes Herbinius. Dissertationes de admirandis mundi Cataractis. Amstel, 1678. P. 13.
(32) Ameis and Hentze. Ilias, I, 44.
(33) Smith. Classical Dictionary, Artice “Olympus”.
(34) Volcker. Homcrische Geographic. P. 9, 12.
(35) Mythology. Fourth Edidtion. London, 1877. P. 34.
(36) Homerische Geographic und Weltkunde. P. 4—20. Скопированное Бухгольцем (Buchholz. Ноm. Realien, I, § 12) рассуждение профессора Влеки полностью субъективно: “В духовной религии, подобной христианству, слово “небеса” насколько возможно, настолько всегда будет сохранять неопределенность; в образной или чувственной религии, подобной греческой, оно должно найти себе определённое место. Зевс в форме человека и с человеческими членами должен восседать на земном сидении; и единственным достойным для него местом может быть самая высокая гора в той стране, к которой он принадлежит. Теперь, поскольку первоначальным местом, где греки отдыхали от дальних путешествий на Каспий и на запад в Эвксин, были равнины Македонии и Фессалии, необходимым местоположением для трона Высшего Бога и совета бессмертных был Олимп, самый восточный край Камбунийской гряды, отделяющей Фессалию от Македонии, к северу от Пенея и ущелья Темпе”. Homer and the Iliad. Edinburgh, 1866. Vol. IV. P. 174.
(37) Гезихий утверждал, что знает о четырнадцати горах, носящих название Олимп.
(38) Для всех, кто отрицает, что для Гомера небеса были местожительством богов, этот отрывок представляет непреодолимые трудности. Поместить Оссу на Олимп, затем на Оссу Пелион, чтобы посредством их трех вскарабкаться наверх, в местожительство богов, расположенное на вершине самой низкой из них трёх, представляется проблематичным! Не удивительно, что Фёлкер думает, что Гомера перехвалили за его знания окресностей и соотношения гор: “Олимп должен в любом случае идти низшим в этой последовательности, и, как следует из этого места, для гомеровского знакомства с местностью и для обоснования действительного расположения гор он должен быть нами туда поставлен”. Hom. Geog. P. 9. Действительно, забавно это надменное замечание, под влиянием которого идёт на попятную Хартунг: “Почему же такой учёный в таком высказывании должен был выражать сомнение, что религиозное представление об этом там никогда не встречалось?” Die Religion und Mythologie der Griechen, Th. Ill, 6. Но один немец кажется, предчувствует неизбежное значение этого отрывка: “Однако греку, пожалуй, было известно, что боги не жили действительно на Олимпе, как следует из описания борьбы Ота и Эфиальта против олимпийских богов”. Rinck. Die Religion der Hellenen. Zurich, 1853. Vol. I. P. 207.
(39) Ср.: Pictet. Les Origines. Paris, 1877. Т.. III. P. 225.
(40) Ср.: III.339; а также Гимн Гомера, In Apollinem, II. 320, 334. В “Илиаде”, VIII, строки 393 и 411, те же самые двери называются то “ворота небес”, то “ворота Олимпа”.
(41) Книга I. 18; II. 13, 30, 484; V. 383, 404 и далее. См.: Volcker. Homerische Geographic. P. 13 (§ 9).
(42) Книга I. 399; XX. 47; I. 570; V. 373, 898 и т. д.; VI. 129, 131, 527. Ср.: I. 497: Eerie d'anebe megan ouranon Olympon te (“равно взошла на великое небо, к Олимпу”). Подобное отождествление встречается в “Теогонии” Гесиода. V. 689. См. Л. Преллер: “Поэтому Небеса и Олимп также могут использоваться совершенно равнозначно”. Griechische Mythologie. Leipsic, 1854. Vol. I. P. 48.
(43) Строки 37, 51, 408. Переводчики Гесиода сочли это столь большим затруднением, что Гёттлинг и Поили делают его основанием того, чтобы подвергнуть сомнению подлинность или древность отрывков. См. также; Schoemann. Die hesiodische Theogonie ausgelegt und beurtheilt. Berlin, 1868. P. 303. Всё же Пфау в “Реальной энциклопедии” Паули, в статье “Олимп”, подтверждает, что мы находим у Гесиода “точно те же самые представления об Олимпе”, что и у Гомера. Pfau. In: Pauly. Real-Encyclopaedie, Art. “Olympos”.
(44) Подобный случай встречается: Илиада, I. 195, 208, ср. с 221; V. 868 с 869; X. 351 с 355; XX. 5 с 10; Одиссея, I. 313 с. 316; XX. 31 с 55; а также 103 с 113. Удивительно, что Фаэз может говорить, что этот случай в тексте единственный, найденный в “Илиаде”, “Одиссее”, Вступление, с. XVII (Odysee. Einleitung. P. XVII).
(45) “Небесный порог” является представлением Бакли об этом термине, хотя в другом месте он отличает Олимп от небес, как в примечании к книге XVI. 364. По древней космологии, “врата небес” были расположены на северном полюсе неба. Khandogya-Upanishad, XXIV. 3, 4, 7, 8, 11, 12. Sacred Books of the East. Vol. I. Pt. I. P. 36, 37. О раввинской традиции см.: Eisenmenger. Entdecktes Judenthum. Bd. II. P. 402.
(46) Таким образом, после напоминания читателю, что “не может быть сомнений в том, что боги здесь представлены на Олимпе, а не там, где висела Гера (“в эфире и облаках”), Фёлкер очень естественно восклицает: “Где же крепился конец веревки?” И сразу же отвечает: “Без сомнения, вокруг Олимпа!” Не удивительно, что он ставит восклицательный знак после такого шедевра толкования. Возможно, французский ученый М. Буавен, который, объясняя Одиссею, VI. 40 и далее, утверждал, что Гомер представлял себе Олимп перевернутой горой, у которой заснеженная вершина располагалась около земли, а бесснежное и засушливое основание — в небесах, подхватил эту мысль из толкования Фёлкером этого отрывка!
(47) Mythology. P. 97.
(48) The Problem of the Homeric Poems. P. 133.
(49) Вот дверь подземного мира и порог, соответствующий верхней, северной, полярной двери, от которой Гефеста швыряли на землю. Сравните также с описанием Гесиода.
(50) Героическая манера, в которой профессор Геддес принимает эту серьезную альтернативу и перекладывает собственные затруднения на плечи поэта, несколько обескураживающа для переводчиков, которые имеют склонность искать осмысленное значение у своего автора. Он говорит: “Манера, в которой упомянут этот rion Olympoio (“вершина Олимпа”) в материальной форме, показывает, что он был не только зрительно воспринимаемым, но и господствующим объектом на местности поэта; и до такой степени, что запутывает его физические рассуждения и представления о космосе, так как он сделан островерхой башенкой, на которой мир моря и земли как бы должен подвешиваться золотой цепью. Однако здесь rion должен быть частью настоящей горы, а не любого идеализированного Олимпа” (!) Win. D. Geddes. The Problem of the Homeric Poems. London, 1878. P. 257. Это столь же плохо, как и крикливая произвольность Фёлксра по поводу того же самого отрывка, Geog., § 11.
(51) Book, XV. 371, 375. Ср.: X. 461; III. 364; VII. 178, 201; VIII. 365; XVI. 232; XIX. 257; XXI. 272; XXIV. 307, и т. д.
(52) Книга VI. 40. На с. 65 своей “Мифологии” Китли цитирует этот отрывок как нечто, явно противоречащее его взглядам, однако вновь повторяет свое утверждение о том, что “греки начальных веков рассматривали высокую фессалийскую гору с названием Олимп как жилище своих богов”. Ср. с Фёлкером: “Такие противоречия найдены почти у всех поэтов”. Geog. P. 6.
(53) Odyssey, IX. 527 и в других местах.
(54) Odyssey, XIV. 393, 4.
(55) Примечания к Iliad, I. 420, and in: Einleitung to the Odyssey. P. XVII.
(56) Smith's Dictionary of Biography, Art. “Homer”. P. 510.
(57) Ук. соч., § 155, 156, с. 260—263. Сложные аргументы профессора Геддеса для доказательства того, что “Олимп Ахилла” является “настоящей горой, которая в Фессалии”, совершенно неубедительны. Использование слова agannifos (“очень снежный”) не требует более буквального толкования, чем применение поэтом термина “снежный” к живой груди, или “кудрявый” к облакам. Так, слово potyptychos (“многослойный”), вообще ничего не доказывает для его целей, поскольку Еврипид, никогда не читавший поучительного заявления профессора относительно того, что эпитет polyplychos, применимый только к горам, является существенным препятствием, предотвращающим отождествление с ouranos (“небо”), применяет его снова и снова к “многослойному Урану”, то есть небу. Даже одно-единственное свидетельство профессора, не за счёт его собственной, только “предполагаемой” уступки, предназначенное показать существенное подобие “Илиаде” (книга XVI. 364), говорит скорее против, чем за него, поскольку ар Otympou nefos (“облако с Олимпа”) не может aitheros ek dies (“из божественного эфира”) прийти к атмосферному ouranon (“небу”), где движутся облака, пока Олимп не окажется там, где находится божественный эфир, высоко над атмосферными небесами. Обращение Фёлкера с этим отрывком настолько абсурдное, что Геддес даже не пытается следовать ему. Ноm. Geog., § 13.
(58) Дом Гефеста на Олимпе ясно именуется “звёздным”. Илиада, XVIII. 370, ср. с 146, 148. Кроме того, Аристотель или тот, кто написал “Письмо Аристотеля Александру о Системе Мира”, в одном отрывке ясно отождествляет ouranos (небо) и Olympos, говоря, что по разнообразным причинам правильного толкования слов мы называем наиболее удаленную окружность небес обоими именами. См.: Flammarion. Astronomical Myths, or History of the Heavens. P. 156. Даже Фёлкер при первом изложении мысли, которая ввела в заблуждение всех его преемников (“что Уран и Олимп никакие не синонимы, по употреблению Гомера”), искренне признает, что это “идёт вопреки всеобщему до настоящего времени мнению”. Homerische Geog. P. 4.

С богами гомеровской величины, даже единственному из которых требуется семь акров для его ложа, сама мысль о размещении всего Олимпийского двора и жизни богов на острой, узкой, явно видимой вершине в Фессалии смешна.
(59) Бухгольц (Buchholz. Hom. Realien. Bd. I. 1. P. 3) объявляет это образное толкование “слишком искусственным” для тех ранних времен и напрямик утверждает, что “согласно мысли гомеровского грека, небеса являются пустым металлическим шаром”. Ему бы следовало добавить, что, согласно такому ленивому мышлению, Афродита была “твёрдым золотым изображением” (Odyssey, VII1. 337), а голос Ахилла (Iliad, XVIII. 222) был “медным снарядом”.
(60) См. гомеровское triptychоs (Илиада, XI. 353), именно в этом смысле. Сравните изумительное описание в “Государстве” Платона, 616. Депюи ухватил правильную мысль, когда он писал слова: “Олимп, состоящий из нескольких слоев сфер”. Depuis. Origine dc Tous les Cults. T. I. P. 273. Так что признание факта, что девять подземных, или относящихся к южному полюсу, миктланов, или обителей мёртвых у ацтеков, были просто копией девяти небесных, или относящихся к Северному полюсу, тлалоканов, или небес, мгновенно устраняет давнишние трудности толкователей этой мифологии. См.: Bancroft. Native Races. Vol. III. P. 532—537.
(61) Hesiod. Theogony, 517. Атлант обычно всегда упоминается вместе с Гесперидами. Preller. Griechische Mythologie. Vol. I. P. 348.
(62) Theogony, 747. Кроме того, как одно ограниченное существо могло бы разделиться между таким большим количеством так далеко расставленных столбов? “Едва ли можно усомниться, что слова amfis echousin, “со всех сторон” (Одиссея, I. 54), не подразумевают, что эти колонны окружают землю, поскольку в этом случае они не только должны быть бoльшими в числе, но и людям, жившим в века создaния и рассказывания мифов, должно было быть очевидным, что существо, стоящее в одном месте, не может хранить, поддерживать или защищать множество столбов, окружающих квадратную или круглую землю”. Сох. Mythology of the Aryan Nations. London, 1870. Vol. I. P. 37 n.
(63) “To, что имеются в виду небо и земля, а не одно только небо, подтверждается различными поэтическими отрывками и другими доказательствами”. Preller. Criechische Mythologie. Vol. I. P. 348.
(64) Книга V. 11, 2; 18, 1. Один переводчик делает глубокое предположение, что в гомеровском отрывке gen (“землю”) “добавлено в результате зевгмы, грамматической фигуры, состоящей в подчинении одному члену предложения ряда других”! Merry and Riddell. Odyssey, I, 5S,
(65) Prometheus Bound, 349, 425 seq.
(66) Mythologie des Japetischen Geschlechts. P. 49 seq. За ним последовали К. О. Muller. Keightley, Anthon и многие другие.
(67) Griechische Mythologie. Vol. I. P. 32, 348. За ним последовали Фаези, и профессор Пакард назвал это мнение “общепринятым”.
(68) G. F. Schoemann. Die hesiodische Theogonie ausgelegt. Berlin, 1868. P. 207.
(69) Analysis of Ancient Mythology. London, 1807. Vol. II, 91.
(70) The Epics of Hesiod. P. 229. Другой английский толкователь рисует образ гиганта, чьи плечи широки, как небо, и переводит amphis echousin как “которые поддерживают с обеих сторон, то есть на востоке и на западе”. Merry and Riddell. Odyssey, I. 53.
(71) “Много головоломок и напрасных тупиков породило выражение Павсания rpi ton omon kata ta legomena ouranon te anechei kai gen — “на плечах, сообразно сказанному, держит небо и землю”, которое встречается также в описании картины художника Панэна (5, 11, 2): ouranon kai gen anechon paresteke — “поставлен поддерживать небо и землю”; предполагается, что “небо и землю” следует понимать буквально”. Gr. Gotterlehre. Vol. I. P. 746, 747.
(72) Сравните с ведическим утверждением: “Тот, кто знает Золотой Тростник, стоящий в водах, является таинственным Праджапати”. Мuir. Sanskrit Texts. Vol. IV. Р. 21. Garrett. Classical Dictionary of India, Art “Skambha”. Тем не менее другое объяснение предлагает Ригведа. X. 149: “Савитри установил опоры земли; Савитри закрепил небо в пространстве, не имеющем опоры; Савитри, сын вод, знает место, где океан, поддержанный, вытекал наружу”. Muir. Sanskrit Texts. Vol. IV P. 110 (ср. с немецкой версией Людвига). Согласно этому, его следует воспринимать как знающего глубины всего океана, потому что его небесные истоки находятся около его головы, а самые большие глубины — у его ног. С тех пор как вышесказанное было впервые напечатано, автору встретился замечательный чертеж, изданный четыреста лет назад в “Magarita Philosophica”, на котором Атлант представлен почтенным человеком, его ноги находятся у нижнего, а голова — у верхнего полюса неба, точно в соответствии с нашим толкованием. Воспроизведение его можно увидеть в книге: Flammarion. Astronomical Myths. P. 150. Кроме того, о существенно важной этимологии греческого слова polos (“ось, полюс”) см.: Aristophanes. Aves, 180 foll.
(73) Preller. Griechische Mythologie. Vol. II. P. 149. Volcker. Mythologische Geographic. P. 133 seq. Wolfgang Menzel. Die vorchristliche Unsterblichkeitslehre. Vol. I. P. 38. О “северном столбе”, o котором говорил греческий географ в 275 г. до н. э., см.: Beauvais. Revue de 1'Histoire des Religions. Paris, 1883. P. 771 п. Ср.: с. 700.
(74) Gustav Schegel. Uranographie Chinoise. La Haye, 1875. P. 506, 507, 685
(75) Ср.: Odyssey, XV. 184.
(76) Бутман (Buttmann. Lexilogus, анга, перевод, 5-е изд., с. 94—104) не менее безуспешен в показе такого значения, чем более старшие cоставители словарей.
(77) Eisenmenger. Entdecktes Judenthum. Bd. II. P. 402 (Eng. Vol. II. P. 97). Во всех древних космологиях “дверь небес” находится на Северном полюсе. Sacred Books of the East. Vol. I. P. 36, 37.
(78) Records of the Past. Vol. X. P. 152. Другие упоминания Поддерживающего небо столба можно увидеть в книге: Brugsch. Thesaurus Inscriptionum Aegyptiacarum, I, 82, 83, 87, 177. См. рис. напротив с. 175 и рис. 12, с. 124.
(79) Глава CXLII.

(80) Ригведа, I. 164. Grassmann and Ludwig.
(81) Людвиг в своей версии Веды находит повторный случай употребления выражения “Stengel der Welt” — “Ствол мира”.
(82) F. Gregorio Garcia. Origen de los Indies del Nuevo Mundo. Madrid, 1729. P. 337. Здесь по невежеству “полярный топор” (ахе) вытеснил полярную ось (axis) древней науки. Банкрофт. Коренные народы. Т. III. С. 71. Ср.: “Золотой осколок” Манко Капака. Ревилл. Лекции Хиберта, 1884. С. 131. Reville. Hibbert Lectures, 1884. P. 131.
(83) Ригведа, X. 129, 5.
(84) Hoffmann. Homerische Untersuchungen. Vol. I. P. 30.
(85) У. Дж. Стиллманн в “Журнале столетия” (“The Century Magazine”) за 1884 год этим устарелым способом только что вновь сделал набросок “След Улисса”, признавая, однако, что для его локализации решающей всё Огигии “нет никаких свидетельств”: с. 562, 563. См. его карту.
(86) “Чем глубже доктор Шлиман копал Трою, тем более высокая культура складывалась из открывающихся находок; таким образом, мы также можем говорить, что чем более древние обнаруживаются сообщения, тем о более высоком образовании греков они свидетельствуют”. Anton Krichenbauer. Beitrage zur homerischen Uranographie. Wien, 1874. P. 13. Ср.: 63, 69 и след. Утверждение содержит ссылку на астрономическую науку самых ранних греков.
(87) Герменевтика — искусство толкования текстов (классической древности. Библии и т. п.), учение о принципах их интерпретации. — Прим. ред.
(88) “Среди евреев есть традиции глубокой древности в отношении их астрономии. Иосиф говорит: “Бог продлил жизнь патриархов, которые жили до потопа, как за их достоинства, так и для того, чтобы дать им возможность совершенствования своих знаний геометрии и астрономии, которые они обнаружили; и чего не смогли бы совершить, если бы не жили 600 лет, потому что только по истечении 600 лет завершался великий год”.

А теперь, что же это за великий год, или цикл, в 600 лет? М. Кассини, директор Парижской обсерватории, обследовал это с астрономической стороны. Он рассматривает его как доказательство большой древности их астрономии. “Этот отрезок, — говорит он, — среди обнаруженных один из наиболее замечательных; поскольку, если мы примем лунный месяц за 29 дней 12 часов 44 минуты 3 секунды, мы найдем что 219 146,5 дня составляют 7421 лунный месяц, и это число дней дает 600 солнечных лет по 365 дней 5 часов 51 минуте 36 секунд”. Если этот год использовался до потопа (а это очень вероятно), то должно быть признано, что патриархи уже были знакомы в значительной степени с движением звёзд, так как этот лунный месяц почти до секунды согласуется с тем, который был определен современными астрономами”, Flammarion. Astronomical Myths. Paris. P. 26.

Наверх

ГЛАВА 3. СООТНОШЕНИЕ НАШИХ РЕЗУЛЬТАТОВ И ИХ ВЛИЯНИЕ НА ПРОБЛЕМЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ РЕЛИГИИ И ЕЁ САМЫХ РАННИХ ФОРМ

Чем больше я вникаю в древнюю историю мира, тем больше убеждаюсь, что развитые нации начались с более чи-стого поклонения Высшему Существу; что волшебное влияние природы на представления рода человеческого позднее породило многобожие и, наконец, полностью затенило духовные представления религии в вере людей.
A. В. фон Шлегель

Так называемая эволюция дикой жизни, как её описывает натуралистическая школа, считая её первой ступенью развития человечества, имеет два больших недостатка: она унижается слишком низко, и она повышается слишком высоко; поскольку невозможно объяснить достижения, которые констатированы у человечества, как только она вывела его впервые на путь полного одичания.
Э. де Прессансэ

Существует ещё один разряд интересных современных исследований, лежащих частью в антропологической, а частью в богословской области, для которых обсуждения и результаты данной книги наиболее важны. Эти вопросы касаются происхождения, исходной формы и действительной истории религии.

Такие исследования весьма необходимы в настоящее время. Как мы видели, все наиболее древние традиции народов представляют человечество начавшим своё существование в единении с божественным и потерявшим это святое и благословенное состояние только из-за греха. Этот взгляд на происхождение религии преобладал среди всех народов земли с самого начала прослеживаемой истории, различаясь только в небольшой степени, чтобы разрешить исповедующим многобожие народам считать первобытное божественное братство многобожием. Для исповедующих единобожие народов важно, что несколько древних наций, представляющих такие сильно различающиеся народы, как, например, египтяне, персы и китайцы, видимо, в своих самых ранних прослеживаемых религиозных представлениях больше придерживались единобожия, чем в своих более поздних и самых новых верованиях и деятельности. Но и не задерживаясь на этом, можно заявить в качестве широко распространенного и впечатляющего факта, что, за исключением нескольких умозрительных авторов (в основном из числа тех, кто жил начиная с середины прошлого (1) столетия), у всей человеческой семьи во все века было твердое традиционное убеждение, что человек начал своё существование чистым и безгрешным, в виде сознательной и разумной божественной общности. Этот взгляд не менее, если не более, чем для Библии, есть характерное для всех народов представление о происхождении и первой форме религии у людей.

Только что было отмечено, что этот вопрос в настоящее время настоятельно требует нового освещения. Такая потребность необходима по той причине, что за прошедшие примерно сто лет некоторые умозрительные мыслители, забывающие о ранней истории развития человечества, отклоняя священные книги всех наций, презирая согласующиеся друг с другом убеждения всех народов и в той или иной степени осмеивая саму идею, на которой основана религия, — а именно идею о существовании и деяниях сверхчеловеческих и надчеловеческих личностей, — взяли на себя обязательство отбросить прочь представление о происхождении религии, которое мы только что описали как единое для всех народов, и заменить его другими объяснениями, собранными так, чтобы оказалось, что религия произошла от самого человека, независимо от какого-либо божественного проявления. Следствием стало возникновение предположений с несоответствующими посылами и противоречиями в соответствующих им заключениях. Открыто заявляя о необычной философской беспристрастности, которую поддерживал интерес, всегда сопровождающий новые попытки отбросить прочь верования поколений, приспосабливаясь к любому разряду читателей, и особенно ко всем последовательно ведущим модам в нерелигиозных и несовместимых с религией современных предположениях, такие авторы не только внесли полное замешательство в эту часть философии религии, но и так опустили и огрубили представления своих читателей о первобытном человечестве и так попрали всё правдоподобие в своих описаниях примитивной дикости, что даже со стороны биологической и социологической наук уже началось сильное ответное действие.

Будет поучительным кратко рассмотреть историю этих безосновательных предположений и обратить внимание на последовательные ступени постоянно усугубляющихся ошибок и взаимных противоречий в одобряемых авторами результатах.

Первым из них был Дэвид Юм, английский деист и поборник философских сомнений. В своей “Естественной истории религии” (изданной в 1755 году) он устанавливает в качестве своего первого и основополагающего суждения следующее: “Первичной религией человечества было многобожие”.

Его первым аргументом в поддержку этого положения служит обращение к свидетельствам послехристианской истории. Он излагает это так:

“Это факт, причем бесспорный, что приблизительно 1700 лет назад все человечество было многобожным. Принципы сомнения и скепсиса у нескольких философов или же теизм — и то не слишком чистый — в среде одной или двух наций не являются возражением, стоящим внимания. Возьмите ясные доказательства истории. Чем глубже мы заглядываем в древность, тем больше обнаруживаем погружение человечества в многобожие. Никаких знаков, никаких признаков какой-либо более совершенной религии. Наиболее древние записи рода человеческого всё ещё свидетельствуют о существовании у нас этой системы как распространённой и установившейся веры. Север, Юг, Восток, Запад дают веское единодушное доказательство тому же самому факту. Что может быть противопоставлено столь полной очевидности?”

Сила этого отрывка состоит почти исключительно в холодной уверенности догматического утверждения. Просто состояние большинства человечества 1700 лет назад не представляет обоснованного критерия, чтобы судить о состоянии рода людского за тысячи лет перед этим. Действительно, любому стороннику того или иного взгляда на историческое развитие должно казаться без проверки определённым, что состояние людей через несколько тысяч лет после начала их существования должно очень сильно отличаться от их примитивного состояния. Но, кроме того, он допускает, что 1700 лет назад распространённость многобожия была, в конце концов, не повсеместной; имелись “одна или две нации” теистов и даже философы других наций, которые сомневались в истинности многобожия. Потому нелепо говорить о “единодушном доказательстве” Севера и Юга, Востока и Запада.

Второе положение, на котором настаивает Юм, это невероятность допущения того, что “варварское, терпящее нужду животное, каким является человек в момент зарождения общества”, “подверженное давлению таких многочисленных желаний и страстей” существо должно было иметь или расположение и способность, или свободное время для того, чтобы изучить “порядок и строение вселенной” и чтобы это привело “к чистым принципам теизма”. Он допускает, что тщательного и философского рассмотрения единства и порядка естественного мира достаточно, чтобы привести к несомненной вере в существование Всевышнего и Всемогущего Творца, но он говорит: “Я никогда не смогу подумать, что это соображение могло бы оказать влияние на человечество, когда оно создавало свои первые грубые понятия о религии”. Предполагая, что первые люди обязательно должны были быть “невежественной толпой”, он говорит:

“Кажется вполне определённым, что, в соответствии с естественным прогрессом человеческой мысли, невежественная толпа сначала должна удовлетворить некоторые низкопоклоннические и личные намерения высших властей, прежде чем она направит свои представления к тому совершенному Существу, которое одарило порядком всё строение природы”.

Трудно увидеть силу этого аргумента. Весь он зиждется на двух предположениях: 1) что первые люди были самыми низкими варварами, пользуясь его же собственными словами, “варварскими, терпящими нужду животными”; 2) что помимо философского изучения природы не было никакого другого пути, которым они могли бы обрести веру в существование Творца. Поскольку ни один верующий любого возраста никогда не признавал эти предположения и поскольку Юм не приводит ни малейшего доказательства какого-либо из них, эта часть аргумента совершенно недостойна человека, считающего себя философом.

Его следующее и последнее положение — это невозможность потери веры в Единого Бога, хотя бы однажды достигнутой самыми древними людьми. Он говорит:

“Если люди сначала были введены в веру в единое Высшее Существо из рассуждений о строении природы, они не могли бы никогда оставить эту веру с целью принять многобожие; и те же самые принципы разума, которые сначала породили и распространили среди человечества такое великолепное мнение, должны были быть способны с еще большим усилием сохранять его. Первоначальное изобретение и доказательство любого учения намного труднее, чем поддержка и сохранение его”.

Здесь у нашего автора оказывается ещё меньше успехов, чем в любом из его прежних аргументов. Во-первых, как и прежде, он пренебрегает возможностью предполагать знания о Боге посредством божественного самопроявления, таким образом искажая или обходя одно положение в споре. Во-вторых, утверждение о том, что если первые люди достигли чистого теизма, то они никогда не смогли бы отказаться от него и стать многобожниками, следовало бы сравнить с его же собственными более поздними утверждениями в разделе VIII того же самого произведения, где он описывает то, что сам он называет “приливами и отливами многобожия и теизма”. Этот раздел открывается так:

“Примечательно, что принципы религии в человеческом сознании имеют своего рода приливы и отливы и что люди имеют естественную склонность подниматься от язычества к теизму и снова опускаться от теизма в язычество”.

Затем автор высказывает свою известную теорию происхождения многобожия как формы религии и свою теорию вырастания единобожия из многобожия. Но когда люди таким образом достигли веры в Бога, обладавшего “признаками единства и родства, простоты и духовности”, то наступает — так он заявляет — естественный возврат в многобожие. Объясняется это такими словами:

“Такие очищенные идеи [как идеи чистого единобожия], являясь чем-то несоразмерным с грубым восприятием, не остаются надолго в своей первоначальной чистоте, а требуют поддержки понятием более низких посредников или подчиненных агентов, которые становятся между человечеством и его высшим божеством. Эти полубоги, или промежуточные существа, имеющие большие примеси человеческой природы и являющиеся более знакомыми нам, становятся главными объектами религиозных обрядов... Но поскольку эти языческие религии каждый день впадают во все более широкое и более грубое искажение, они наконец уничтожают себя, и мерзкими представлениями, которые они устраивают из своих обязанностей, заставляют ход событий снова поворачиваться к ним”

Таким образом, единобожие и многобожие, по Юму, — две противоположности, между которыми всегда колеблется человеческое мышление. Если это так, то ясно, что это колебание или основано на рассудке, или не основано. Если оно основано на рассудке, то первобытные люди могли путем размышления прийти к единобожию как к своей первой религиозной вере, но всё же возвратились к многобожию как к естественному и разумному ответному действию. С другой стороны, если колебание не основано на рассудке, то, поскольку по его собственной оценке все поздние религиозные состояния человечества были неразумными (нерассудочными), первое могло совершенно отличаться от того, что Юм рассматривал бы как рациональное, то есть оно могло быть состоянием чистого единобожия. Таковой была предпринятая Юмом попытка показать примитивность многобожия и всего с ним связанного.

Пятью годами позже, в 1760 году де Бросс, один из корреспондентов Вольтера, издал свою незрелую, но примечательную книгу “Поклонение фетишам, или Параллель древней религии Египта нынешней религии негров”. Это был именно тот автор, который первым ввёл в оборот слово “фетишизм” и который первым принял его без доказательства в качестве неизменного спутника многобожия. Однако де Бросс был открытым сторонником первобытного божественного откровения, он сделал евреев исключением из своего общего утверждения, по которому все древние нации начались с фетишизма, от него поднимались до многобожия и от него направлялись к единобожию. Однако в начале нынешнего столетия Огюст Конт, пренебрегая каким-либо первобытным откровением, поднял обобщение де Бросса до абсолютного закона исторического развития.

Он придал ему большее правдоподобие и влиятельность, представив этот закон теологического прогресса только как часть ещё более широкого общественного закона, согласно которому человечество, указанным способом пройдя это “теологическое состояние”, проходит затем через “философское” состояние и, наконец, достигает “научного” состояния атеистического позитивизма.

В 1795 году в Германии точка зрения Юма нашла способного последователя в лице Г. Л. Бауэра, из Альтдорфа, а десятью годами позже мы видим, как Майнерс в своей “Всеобщей истории религии” повторяет и усиливает понятие абсолютной первобытности фетишизма. Рационалистические и пантеистические тенденции немецкой умозрительности примерно в это же время были, конечно, благоприятны для любой новой теории, которая дискредитировала бы библейскую, и, таким образом, случилось так, что к середине нынешнего столетия теория де Бросса в своей более полной контовской форме стала повсеместно принятой. Говоря о её преобладании, профессор Макс Мюллер произносит:

“Все мы были воспитаны на ней. Я сам, конечно, придерживался её в течение долгого времени и никогда не сомневался в ней, пока меня не стал всё более и более поражать тот факт, что в то время, как в самых ранних доступных документах религиозной мысли мы напрасно ищем какие-либо ясные следы фетишизма, они становятся всё более и более частыми на более поздних этапах религиозного развития и, конечно, более зримы в более поздних искажениях индийской религии, начиная с Атхарваведы, чем в самых ранних гимнах Ригведы” (2).

Многие годы нашей работы по первобытной истории были пропитаны этой мыслью. Даже откровенно христианские авторы истории религий и сравнительного богословия в значительной степени уступали этому преобладающему представлению. Как хорошо сказал один человек, “сама теория стала своего рода научным фетишем, хотя, подобно большинству фетишей, своим существованием она кажется обязанной невежеству и суеверию”.

Однако по прошествии некоторого времени эта давно преобладающая догма натурализма потеряла доверие у всех добросовестных исследователей мировых религий и, конечно, профессиональных этнографов. В своей недавней работе “Гибертовские лекции о происхождении и развитии религии” (3) Макс Мюллер, сам бывший, как мы видели, в течение долгого времени сторонником этой теории, публично оспаривает её правильность. Во второй лекции с большой остротой и со свойственным ему богатством иллюстрированных фактов он разоблачает неразборчивость, с которой в настоящее время использовался термин “фетишизм”, и никчёмность свидетельств, на которые опирались Конт и другие. Он уважительно, но настойчиво излагает несоответствие их психологического объяснения происхождения фетишизма и показывает, что даже западноафриканские поклонники фетишей в то же самое время придерживаются других представлений, а именно многобожия или в некоторых случаях даже единобожия. Подводя итоги своих заключений, он говорит:

“Результаты, которых мы достигли после исследования многочисленных работ о фетишизме со времени де Бросса до наших дней, могут быть сведены к четырём положениям.

Первое. С самого первого употребления значение слова “фетиш” оставалось неопределенным и у большинства авторов так сильно расширено, что может включать в себя почти любое символическое или имитирующее изображение религиозных объектов.

Второе. У народов, имеющих историю, мы обнаруживаем, что всё, попадающее под категорию фетиша, указывает на наличие исторических и психологических предшественников. Поэтому нас не оправдывает предположение, что иначе было у народов, чье религиозное развитие нам неизвестно или недоступно.

Третье. Не существует такой религии, которая полностью уберегла бы себя от фетишизма.

Четвертое. Не существует такой религии, которая полностью состояла бы из фетишизма” (4).

Столь умело показанные недостатки фетишистской философии происхождения религии, вышедшие из-под пера так широко и по достоинству уважаемого учёного, не могут не произвести глубокого и полезного впечатления на мир обычных читателей и авторов, пользующихся данными из вторых рук. Вероятно, эта работа не сможет стать “эпохальной” исключительно из-за того, за что автор не несёт ответственности, а именно из-за того факта, что при обсуждении сегодня этой догмы о первобытном фетишизме мы в действительности имеем дело с проблемой, которая в продвинувшихся вперёд кругах давно уже мертва. Даже г-н Эндрю Ланг, возможно, наиболее непримиримый изо всех рецензентов профессора Мюллера, самостоятельно не желает делать фетишизм “первым моментом в развитии религии” (5). Десятью или пятнадцатью годами ранее спор принёс бы во много раз больше пользы, чем сейчас. За это время произошли решительные изменения. Десятилетие или два назад защитникам натуралистического взгляда на происхождение религии оставалось предпринять ещё один, и даже не один шаг. Юм сделал многобожие примитивной верой; Конт думал вернуться к этому и принять без доказательства такую ещё более зачаточную форму, как предшествующее ему многобожие. Оставалось только пройти дальше фетишизма и объявить первых людей абсолютными атеистами. Это и сделали современные авторы, среди которых в Англии выделяется сэр Джон Лаббок. В главе IV своей работы, по ошибке названной “Происхождение цивилизации и первобытное состояние человека” (6), он классифицирует “первые большие ступени религиозной мысли” следующим образом.

Первая. Атеизм. “Понимание под этим словом не отрицания существования божества, а отсутствия любых определённых мыслей о предмете”.

Вторая. Фетишизм. В состоянии первобытного атеизма люди особенно верили в человеческие тени, призраки и людей, увиденных во сне, и т. д., хотя этих духов не воспринимали как бессмертных или как обладавших какими-либо сверхъестественными способностями. Их боялись только потому, что в них предполагались мощь и предрасположенность навлекать болезнь или иным образом вредить людям во плоти. Теперь, поскольку полагалось, что посредством фетиша этим злым духом можно было управлять и подчинять его воле поклоняющегося, фетишизм, рассматриваемый в отношении к религиозному развитию, объявлен Лаббоком “решительным шагом вперед”. Рассмотренный сам по себе, “он является простым колдовством”.

Третья. Тотемизм, или поклонение природе. Его наш автор нигде ясно не отличает от фетишизма. На этой ступени религиозного прогресса “дикарь отказывается от своей веры в фетишизм (от которой в действительности всё ещё полностью не освободился ни один народ), но он привносит в него веру в существа более высокой и менее материальной природы. На этой ступени почитаться может всё: деревья, камни, реки, горы, небесные тела, растения и животные”.

Четвёртая. Шаманизм. “Как тотемизм накладывается на фетишизм, так и шаманизм накладывается на фетишизм”. Здесь боги представляются гораздо более “могущественными, чем люди”, “совершенно иной природы”, проживающими далеко и “доступными только шаманам”, которые “иногда удостаиваются присутствия божеств или им разрешают посещать небесные места”. Это, в свою очередь, объявлено “значительным прогрессом” по сравнению с предшествующей ступенью религиозной мыли.

Пятая. Идолопоклонство, или антропоморфизм. Здесь “боги всё ещё полно перенимают природу людей, являясь, однако, более могущественными. Они всё ещё поддаются убеждению; они — часть природы, а не создатели. Они представлены изображениями или идолами”.

Шестая. Шестой ступени не дано никакого названия; но она описана как ступень, на которой “божество расценивается как автор, не просто часть природы”. Оно впервые становится действительно сверхъестественным существом”.

Седьмая. На этой последней и самой высокой ступени, которую он также именует нехристианской, нравственность становится “впервые связанной с религией” (7).

Мы не перестаём подробно критиковать эту чрезвычайно путаную и плохо выстроенную классификацию, как и допущения, на которых она основывается. Её главная отличительная особенность — это бездоказательное утверждение всеобщего первобытного атеизма в качестве предшественника любой формы религиозного развития у человечества. Поскольку он основывался на догме и о подтвержденном отсутствии всех религиозных верований и обычае среди нынешних самых примитивных дикарей, и о принципе, что религиозные представления людей всегда находятся в точном соответствии со степенью их цивилизованности, то быстро началось его опровержение. На следующий год после публикации его работы в научном сочинении “The Primitive Culture” Э. Б. Тайлор оспорил несколько оснований Лаббока для утверждения, что якобы были найдены нерелигиозные племена, в то время как в его новой работе “The Human Species” (1879) способный учёный, профессор антропологии в Парижском музее естествознания Катрефаже пошёл ещё дальше, не только поддерживая Тайлора в том, что до сих пор не было обнаружено ни одно атеистическое племя дикарей, но и явно отрицая предположение о том, что подъём религиозных представлений неизменно соответствует подъёму по лестнице общей цивилизации или знания искусств. Факт остается фактом, что эти возражения гипотезе примитивного атеизма пришли не со стороны богословов, а от людей науки — от коллег-исследователей в области антропологии и этнологии, — их многочисленность придавала им ещё больший вес (8). Внимательный читатель, однако, не в состоянии не заметить, что единственное различие между воззрениями Лаббока и некоторых из его критиков заключается просто в различии названия, а не предмета; что предполагаемое примитивное состояние, которое он называет атеистическим, точно отвечает тому, что Тайлор и Дарвин описали бы как самую раннюю форму анимистической религии, и тому, что Герберт Спенсер назвал бы первыми элементарными началами поклонения призракам и предкам. И при этом мы не можем не видеть, что последовательный дарвиновский эволюционист должен разместить начало человеческой истории так близко к границе грубой жизни, чтобы делать почти определённым, что первая ступень была точно нетеистической, а вместе с тем и полностью нерелигиозной.

Именно в этом месте следует откликнуться на сложную работу Отто Каспари из Гейдельберга, озаглавленную “Urgeschichte der Menschheit, mit Urgeschichte Rucksicht auf die natdrliche Entwickelung des fruhesten Geisteslebens” (“Первобытная история человечества, касающаяся естественного развития древнейшей духовной жизни”). Это двухтомное сочинение было выпущено в Лейпциге в 1872 году и вышло вторым изданием в 1877 году. Очень большая его часть посвящена показу представлений автора о происхождении и естественном развитии религии в ранней истории человечества. Эти представления отличаются новизной и разработаны с изобретательностью, которая делает книгу пленительной для исследователя, как самый захватывающий роман. Автор является чистым и открытым эволюционистом, но вместо попытки решить свою проблему с Лайелем и Брока по данным палеонтологии, или с Дарвином и Геккелем по данным зоологии, или с Хаксли и Бастианом по данным биологии, или с Мюллером и Нуаре по данным филологии, или с Пришаром и Пешелем по данным этнографии, или с Тайлором и Лаббоком по данным истории культуры, или с Уэйтцем и Топинаром по данным общей антропологии, он подходит к ней и берется за неё как за проблему той высшей и более широкой науки, для которой все вышеперечисленные служат лишь “притоками”, — той науки, которой её немецкие создатели дали название Velker-Psychologie (этнопсихология, или антропная психология). Он не может считать проблему решённой до тех пор, пока, начиная с психологических факторов грубой жизни, мы не сможем представить себе последовательные шаги и ступени, по которым первоначально животное мышление медленно развивало все духовные и религиозные представления, эмоции, привычки и идеалы исторического и действительного рода человеческого. Его собственная попытка сделать это не свободна от произвольных предположений и несообразностей, но в целом, это чудо проницательного исследования и созидательной способности. В противоположность ей, толкования Юма и Лаббока выглядят неуклюжими и преувеличенными, подобно тому как ранние теории геологии, описанные в “Книге природы” Голдсмита, теперь представляются современному исследователю.

Одно из самых старых среди направленных против сверхъестественных объяснений происхождения религии то, которое приписывает его невежественным и суеверным страхам самых древних людей.

“Primus in orbe deos fecit timor”. — “Богов первым на земле создал страх”, — написал Петроний, а более полное объяснение того же самого понятия Лукрецием похоже на это. Такое объяснение никак не удовлетворяет Каспари. Он не может представить, как страх мог стать тем соединением почтения и любви, которое суть религии. Страх просто побуждает грубого человека избегать, насколько это возможно, предмета боязни. Равно неудовлетворительно представление о том, что небесные тела и более возвышенные явления природы поставили перед человеком те вопросы, из которых могла бы вырасти религия. Первобытный человек, подобно грубому антропоиду, не имел ни малейшего понятия об отдаленном и высоком. Ничто не представляло для него интереса, за исключением того, что воспринималось как жизненно связанное с ним в борьбе за существование. Пределы его восприятия и понимания были ограничены предметами, которые были либо врагами, либо союзниками в этом бесконечном сражении. Поэтому религию нельзя вывести из какого бы то ни было проникновения природы или природных предметов в человеческое сознание. Она имела глубокое и ещё более очевидное происхождение из естественных человеческих отношений.

Первой и коренной формой всего благочестия было благочестие сыновнее. Первым предметом действительного религиозного отношения был родитель. Это благоговейное и нежное отношение сознательно невежественного, слабого и зависимого ребенка к неопределённо мудрому, сильному и заботливому отцу (или матери) по существу религиозно. В чрезвычайно раннее время оно должно было перейти от родителя ко всех защищающему и всеми управляющему племенному вождю, а также к пожилым и опытным советникам грубых первобытных общин. Естественная тяга нецивилизованных людей к языку жеста, должно быть, породила обычные формы проявления уважения — зачатки, которые мы можем наблюдать в уважении, оказываемом пчелами своей королеве, — и, таким образом, родители, вожди и мудрецы были первыми объектами религиозного почитания и уважения людей. Поскольку люди ещё не имели представлений о природе в целом, у них не было никакого мыслительного интереса к звёздам, деревьям или животным, никакого умственного побуждения к почитанию чего-либо иного, кроме “нравственно возвышенного”, каким оно казалось в узком кругу семейной и племенной жизни. Не было мысли о невидимом мире, не было представления о душе, не было даже точного понимания смерти. Предполагалось, что мёртвый человек просто находился во сне или в длительном обмороке. Являясь самоочевидно беспомощным для присутствующих, подобно больному члену семьи, он вызывал естественную жалость и заботу. Еду и напитки помещали рядом с ним, чтобы они были наготове к его пробуждению. Если его приходилось оставлять, то его помещали в пещеру, чтобы защитить от диких животных, а оружие оставляли для его пользования.

На основе этого наивного представления о вещах сначала становилось осмысленным почитание животных. Животное, которое пожирало человека, живого или мёртвого, теперь являлось в такой же степени человеком, как и животным. Человек не перестал существовать; он просто смешал свою жизнь с жизнью животного и стал “человеком-животным”. Свирепость нового соединения ошибочно легко принимается за злое желание покойного человека отомстить своим родственникам или соратникам за то, что они недостаточно защищали его от пожирающего животного. Но если “человек-животное” достаточно человечен, чтобы помнить и мстить за такое настоящее или предполагаемое пренебрежение со стороны его бывших друзей, он должен быть достаточно человечен, чтобы признать или оценить любые добронамеренные попытки успокоить его гнев и приобрести его покровительство. Отсюда следует естественное основание не для всеобщего поклонения животным, а для поклонения более распространенным плотоядным животным, и Каспари пытается показать, что они были первыми, кто достиг такой различающейся оценки.

Здесь также найдено происхождение людоедства. Человек убил своего врага. Если он просто оставит его мёртвым, то через некоторое время он оживет и снова станет таким же плохим, как когда-либо. Если вдруг перед этим какое-нибудь дикое животное съест его, то он тогда превратится в свирепого и злобного “человека-зверя” — худшего врага, чем прежде. Нет другого пути достижения победы окончательной и безопасной, кроме как съесть его самому. Тогда жизнь и доблесть убитого станет жизнью и доблестью убийцы. Даже съедание других, не врагов, таким образом становится понятным. Поскольку считают, что фанатики-негры съедают — “с некоторой нежностью” — тела своих жён и детей, то и примитивный человек, ища самое безопасное место для тела своего мёртвого друга, возможно, считал гораздо более дружественным поступком съесть его, нежели оставить и дать возможность под землей попасть во власть червей или на земле стать добычей, животных. Наш автор думает, что из двух побуждений — желания присвоить жизненные силы противника и желания сделать как можно лучше для не способного уже проснуться друга — в первую эпоху мира людоедство стало почти повсеместным. Сама почтительность живых к мёртвым вносила вклад в распространение этого отвратительного обычая.

Наши ограничения не позволяют одинаково полно изложить остальные ступени, на которых религия росла, пока не стала тем, чем она является в мире. Удовлетворимся высказыванием, что за тысячелетия с начала человеческой истории “к концу каменного века” произошла самая большая революция в человеческой мысли, вере и жизни, какую когда-либо видело человечество. Она была вызвана появлением и принятием веры в то, что и деревья, и люди, и животные — словом, все предметы природы — обладают невидимой, неощутимой жизненной силой, душой. Это странное новое понятие породило и поддержало открытие, которое, оцениваемое по широте и основательност оказанного влияния, должно быть помещено во главе всех других, а именно открытие искусства разжигания огня. Эта таинственная и доселе неизвестная мощ, вызывающая то, что казалось ярким и живым существом из царства невидимого, посредством “добывания огня путём трения дерева о дерево”, наполовину ставила в тупик даже касту жрецов, в чьих руках находилась эта ужасная тайна. Их попытки использовать её вели к шаманизму и магии. Добываемые из наблюдаемого жизненного тепла живых существ и холода мертвых вещей новый элемент был быстро отождествлён с внутренней сущностью самой жизни, а новое искусство всё сильнее привлекало всеобщее внимание его преимущественным сосредоточением в руках воспламенителей, или жрецов огня, в целях лечения. То же самое отождествление тепла и жизни вскоре связало фаллос с добыванием огня трением и ввело странное и явно чудовищное заблуждение — поклонение фаллосу.

С этими новыми мыслями было вполне естественно, что солнце, звезда и вспышка молнии должны были приобрести новое значение для человека и наложить свой отпечаток на религии. Поклонение животным было основательно изменено искусно придуманными cпособами. Простые жертвоприношения более раннего этапа уступают место жертвам огню и небесным телам. Настолько сильно желание превратиться в белых oгненных духов и присоединиться к божественному братству, что люди приносят себя в качестве жертв и ищут преображения в святом пламени алтаря. Отсюда человеческие жертвоприношения; отсюда и сжигания мёртвых. Со временем мысль о душе приобретает всё большую и большую определённость, как и представление о нематериальных сверхчувственных богах. Долго возбуждаемое соображение даёт возможность создания мифа. Часть великого духовенства истории изобретает иероглифическое и алфавитное письмо, и со временем, естественно, появляются священные книги, космогонии, своды религиозных законов и т. д. Волшебная палочка человека, впервые принёсшего огонь, в конце концов создала духовную невидимую копию незримого мира. В этом очарованном мире мы сегодня живём, где самые низкие из нас проявляют нашу веру в форме суеверного фетишизма, а самые высокие — в попытках чисто духовного поклонения. То самое высокое христианское представление, что “Бог есть свет, и в Нём совершенно нет тьмы, является просто высшей точкой того образа мышления, которое зародилось столетия назад с той искры, что высек какой-то дикий доисторический обработчик кремня ударом по твёрдому камню (9).

Краткость этого наброска теории Каспари не даёт возможности составить полное суждение о мастерстве и правдоподобии, с которыми он её разработал. Еще меньше у нас места для того подробного образа, который был бы необходим, если бы мы собирались предпринять опровержение этой схемы частично или целиком.

В поразительном противоречии с теорией Каспари находится теория Жюля Бэсака, разработанная в его “Происхождении религии” (10). Он также начинает с первобытного животного состояния и предлагает проследить появление и естественное развитие религии от той отдалённой отправной точки человеческого рода. Но вместо возвеличения начального влияния чистой внутренней жизни в истинно немецком методе Каспари, Бэсак — в свойственной французу манере — начинает с обожествления обычного материнства, представляемого самозарождающимся и самодостаточным. Эта форма религии преобладала в течение отдалённого предшествовавшего периода, когда было обнаружено, что мужчины принимают обязательное участие в продолжении рода. Религиозными символами тех отдаленных времён были “естественные или искусственные возвышения”, и “вспучивания”, и подземные полости: возвышения в образе материнской груди в состоянии ожидания ребенка, углубления и полости в образе священного лона божественной матери. Отсюда культ мячей или гор округлой формы; отсюда символика курганов, пирамид, гротов, шахт, лабиринтов, дольменов. В этот период все материнство божественно, а вся жизнь и изменения в природе мысленно представлены как самопроизвольные и исключительно женского пола, зачинающие и рождающие.

Во второй период, который всё ещё предшествует идее брака и установлению идеи личной собственности или индивидуальных прав, была обнаружена функция мужского начала; теперь божественная мать-природа воспринимается как аналог женщины того периода — матери, оплодотворяемой только мужской энергией, но мужской энергией с любой стороны. Говоря словами Бэсака, она является “священной проституткой, имеющей своим символом землю, открытую всем зародышам” (11).

В третий период оба начала приведены к отношению равенства, и теперь божественным становится гермафродит. В четвёртом приоритет отдан мужскому началу, религиозные символы материнства уступают место фаллическим символам, возникают институты брака и собственности, власть атмосферных и астрономических божеств начинает заменять власть земных духов. Пятый период отмечен полным господством этих астрономических божеств и ясным отказом от древних хтонических и подземных сил. В шестом приходят окончательное разделение Неба и Земли, идея творения и идея всемогущего и находящегося вне мира Творца всех вещей.

Способ, которым автор разрабатывает это примечательное толкование истории и символики религии, в двух томах формата по 300 страниц в каждом, столь же изобретателен, как и отвратителен.

Смотрите на запашистый результат этих последовательных философских и научных бунтов против истории! И за кем из всех этих мудрых людей Запада мы будем следовать? Первой формой религии, говорит один из них, была животная галлюцинация ранних антропоидов, почитающих сексуальное порождение. Нет, говорит другой, она была подлинным поклонением невидимым богам и богиням, подобным прекрасным олимпийским божествам Греции, — религией, чьи плоды по характеру и поведению сравнимы с плодами христианского единобожия (12). “Ерунда! — восклицает третий. — Многобожие — это очень высокий тип религии; люди никогда не могли бы достигнуть его до открытия огня, никому не известно сколько времени прошло от начала начал”. “Дураки все! — возражает идущий напролом. — Вы что, не знаете, что первобытные люди были ещё ниже, чем самые низкие наши современные дикари, так же неспособные к любым религиозным идеям, как и к использованию интегрального исчисления?”

Перед началом показа этих умозрительных предположений было сообщено, что их противоречия и невероятные результаты уже вызвали сильную реакцию даже со стороны биологов и социологов. Эта реакция слишком поучительная, чтобы оставить её незамеченной (13). Она исходит от людей, которые, говоря религиозным или богословским языком, представляются полностью сочувствующими ниспровергателям старой библейской и всеэтнической веры; но оказывается, что они не могут идти вместе с этими ниспровергателями без того, чтобы не дать больше, чем может позволить себе любой биолог или социолог, если он поддерживал бы заслуживающую доверия философию истории человека и человеческого общества. Простому стороннику истории зрелище их затруднений и попыток выбраться представляется в значительной степени развлекательным. Действительно, наилучшее опровержение всего неправильного во всех этих новых представлениях об изначальной религии будет найдено не в слепом и неразборчивом споре, со всеми вкупе, а в показе, как каждый отход от традиционного представления заводит осторожного мыслителя в тупик почти неразрешимых проблем, и как легко все реальные факты, на которых эти предлагаемые отступления основываются, могут быть выстроены в поддержку традиционного представления. К этой задаче мы обращаемся.

Во-первых, согласно книге Бытие, самые ранние представители рода человеческого начали свое существование в рае голыми, бездомными и не обладающими ни одним из внешних видимых признаков того, что называется цивилизацией. Если бы г-ну Лаббоку позволили в то время посетить это место, то он бы не увидел — настолько, насколько предполагает Моисей, — никаких печатных и механических ткацких станков, а может быть, даже и приспособления для добывания огня трением и кремневых наконечников стрел. Он не увидел бы никакого бога, никакой милтоновской стражи из ангелов, никаких райских ворот, никакого храма или алтаря. Он просто увидел бы на обильной тропической природе богатство изящных животных форм, развивающихся в многообразии переходных ступеней и достигающих высшей точки в двух чистых человеческих существах. Он, несомненно, ушёл бы и доложил на следующей встрече Антропологического общества об открытии нового Otaheite, чьи голые и безыскусные обитатели явно находились на нижней ступени лестницы в отношении “культуры” и на дофетишистской “атеистической стадии” в отношении религии. Поступив так, он совершил бы не более грубую ошибку, чем совершают многие из его любимых репортеров, описывая такие народы, как жители Андаманских островов (14).

По старому представлению, не менее чем по новому, умения развивались лишь постепенно. До дней Тувал-Каина у людей отсутствовало умение обработки металлов и всего того, для чего она была существенно необходима. До изобретения Иувала не было музыкальных Инструментов. Всё в Священном Писании указывает на тот вид общественного и промышленного прогресса, которого во взаимосвязи с началами человеческого общества естественно было бы искать.

Таким образом, далее, сторонник Священной истории не имеет никакой возможности хотя бы в чём-то не согласиться со сторонником естественной истории. Хеккель, Пешель и Каспари вместе с Моисеем придерживаются идеи единства происхождения человечества и даже помещают свою вымышленную Лемурию как раз в северной части Индийского океана, вплотную к одному из традиционных мест расположения рая.

Их мнение о переселениях человека из этого центра и о первобытном отсутствии у него умений не противоречат ни одному положению, зафиксированному в Священном Писании. Ни одна сторона не может сказать точно, как долго продолжался период, предшествовавший появлению первых великих исторических цивилизаций Азии, Египта и Греции, и ни одна сторона не может сказать, как давно он закончился, так что даже в своем признанном неведении обе находятся в согласии.

Во-вторых, сторонник Священной истории, иудей или язычник, не может принять страстно отстаиваемое понятие, что мыслительные способности самых древних людей не выше, чем у самых низких сегодняшних дикарей. Те самые ранние поколения не были осведомлены о многих вещах, но определенно, что они должны были быть выше линии, отделяющей застойные или движущиеся назад народы от прогрессивных.

Они были людьми, способными к исследованию сил и законов природы, к порождению умений, абсолютно новых в истории мира, и к непрерывному созданию изобретений, которые “переворачивали” состояние общества.

С таким представлением должен согласиться и дарвинист в миг проблеска здравой мысли. Потому-то известен факт, что наши самые низкие дикари вымирают, в то время как люди, заселявшие мир в соответствии с законом выживания наиболее приспособленных в тот период истории Земли, когда, согласно Дарвину, окружающая среда была для человечества ареной борьбы за существование, должны были превосходить эти вырождающиеся и исчезающие племена. И поскольку все эволюционисты при перечислении качеств, которые помогают побеждать в борьбе за существование, делают упор на превосходящие умственные способности, то вполне естествен вывод, что прирожденный интеллект самых древних людей по крайней мере превосходил интеллект самого низкого современного дикаря. Обращаясь к рассматриваемым авторам, мы находим подтверждение нашим предшествующим ожиданиям. Так, Герберт Спенсер в одной из своих самых зрелых работ выражается так: “Имеются различные причины подозревать, что существующие люди самых низких типов, формируя социальные группы самых простых видов, не являются примером тех людей, какие первоначально были. Вероятно, большинство из них, если не все, имели предков более высоких уровней, и среди их верований сохраняются такие, которые были развиты на тех более высоких уровнях... Существует несоответствующее действительности оправдание представлений, что самая низкая дикость всегда была столь же низкой, как сейчас... что вытеснение народа народом и разгон по углам тех более низких народов, что не истреблялись, которые сейчас так активно происходят, продолжаясь с самых ранних засвидетельствованных времен, должны были происходить всегда. А смысл этого в том, что остатки стоящих на более низком уровне народов регрессируют, хотя и находят убежище в суровых, бесплодных, непригодных областях” (15).

Подобным же образом сам Дарвин представляет себе первых людей способными к господству мысли над знанием, которое порождено чувствами, позволяющими представить себе невидимое и духовное. Он оценивает их умственные способности как “высокие”, говоря: “Те же самые высокие умственные способности, которые сначала вели людей к тому, чтобы поверить в невидимые духовные действия, затем в фетишизм, многобожие и, наконец, в единобожие, будут непогрешимо вести их к различным странным суевериям и обычаям до тех пор, пока их способности к рассуждению остаются слаборазвитыми” (16). Таким образом, Дарвин справедливо счигает характер самих отклонений человеческого интеллекта в его младенческом состоянии поразительным доказательством возрастания его мощи.

Лаббок приписывает самым ранним людям подобную способность представлять сверхчувственное и управлять собой в значительной степени при помощи идеалов. Хотя иногда он описывает начальные поколения находящимися в состоянии “полного варварства” или “продвинувшимися вперёд не более чем самые низкие дикари сегодня”, это, кажется, происходит только по недосмотру, ибо в более поздних изданиях его указанной работы “Происхождение цивилизации” на с. 483 он явно признаёт и утверждает, что не считает каннибалов представителями первых людей (17). На той же самой странице он говорит: “Точно так же можно решительно заявить, что все грубейшие обычаи, по моему мнению, не являются первобытными. Я думаю, что, например, принесения людей в жертву таковыми, конечно, не были”.

Каспари не менее решительно подтверждает, что состояние общества североамериканских индейцев и австралийцев является не показателем первобытности, а следствием вырождения. Он говорит: “Мы знаем ряд племен, которые продолжают существовать фактически только как выродившиеся и пришедшие в упадок группы и осколки государства, которые, дикие и жестокие, блуждают в первобытных лесах, обреченные на жалкую гибель” (18).

Тайлор поддерживает мнение, что наилучшим образцом первобытных людей служат не самые низкие, а “самые высокие” из нецивилизованных народов. Так, он говорит: “При изучении существующих во всем мире мифов о природе вряд ли целесообразно начинать с представлений самых низких из человеческих племён и отсюда подниматься к вымыслам более высокого уровня; частично потому, что наши сведения скудны относительно верований этих скрытных и редко вполне понятных для нас людей, а частично и потому, что легенды, которые они знают, не достигли той художественной и систематической формы, которой они достигают у народов, стоящих выше них на лестнице культуры. Поэтому лучше взять за основу мифологию североамериканских индейцев, островитян Тихого океана или других высших диких племен, которые в настоящее время могут служить лучшими представителями древнейшего мифологического периода человеческой истории” (19).

Во второй главе той же работы он представляет свидетельства того, что многие из самых низких племён современного мира стали тем, что они есть, из-за вырождения.

Но в-третьих, если лучших представителей первых людей следует искать не среди самых низких, а скорее среди высших из нецивилизованных народов, то, конечно, мы вправе отклонить мнения всех тех авторов, которые начиная со времен де Бросса и Конта поддерживали мысль, что первобытные люди олицетворяли, оживляли и превращали в фетиш все природные предметы вокруг себя.

В этом вопросе автор “Основ космической философии” менее проницателен, чем его учитель Герберт Спенсер. Насколько смело и умело он критикует Конта в некоторых других частностях, настолько в этом вопросе Фиске сдаётся ему полностью. Он говорит: “Мы можем вместе с Контом без опасений утверждать, что самое древнее отношение сознания к объяснению природы было отношением фетишистским” (20). Однако, признавая факт, что низшие млекопитающие, птицы и даже насекомые способны различать живые и неживые предметы и что отрицание этой способности у первых людей делало бы их хуже и ниже животных, Конт полностью придерживается представления, совпадающего с представлением из библейского текста. Ссылаясь на ряд примеров у дикарей, которые при первом знакомстве с часами или компасом воображали их живыми, он показывает естественность этом ошибки и правильно говорит: “Мы должны исключить эти ошибки, сделанные в классификации вещей, которые созданы продвинувшимися вперед умелыми людьми для моделирования живых предметов, поскольку такие вещи вводят в заблуждение первобытного человека способами, не похожими на те, какими он может быть введен в заблуждение естественными предметами вокруг него. Ограничив себя его представлениями об этих природных предметах, мы не можем не заключить, что его разделение их на одушевленные и неодушевленные в сути своей правильно. Придя к такому выводу, мы обязаны отойти от некоторых распространенных в настоящее время толкований его суеверий. Предположение, молчаливое или открыто признанное, что первобытный человек имеет склонность приписывать жизнь вещам, которые не являются живыми, явно необоснованно. Появляющееся с развитием интеллекта осознание различия между ними должно быть у него более определенным, чем у всех более низших существ. Предполагать, что без причины он начинает их путать — значит предполагать поворот вспять процесса развития” (21).

Поэтому данный автор, которого Дарвин в одной из работ называет “нашим великим философом”, явно отвергает догму о первобытности и повсеместности анимизма и фетишизма у самых древних людей. Согласно его воззрениям, анимистические и фетишисткие верования не были “первичными верованиями”, они были ошибками, на которые “первобытный человек соблазнялся в своих ранних попытках понять окружающий мир”. “У первобытного человека не больше склонности путать одушевленное с неодушевленным, чем у более низких существ” (с. 146).

Как мы видели, Каспари тоже отрицает первобытный характер фетишизма (22). Приписывая его появление новым идеям, которые породило открытие искусства сжигания огня, он делает почитание “нравственно возвышенного”, представленного личным отцом, племенным вождем и умершим предком, гораздо более древним, возможно, на тысячи лет древнее любого поклонения фетишам. У Лаббока нет никакого нравственного элемента в религии, пока она не достигает своей последней и самой высокой стадии. У Каспари, напротив, религия — это по существу мораль в своём первом появлении, и с первого момента существования имеет действительный и относительно достойный личный объект. Это потрясающий научный прогресс от положений Юма, Конта, Лаббока и всех их последователей; утверждение высокого нравственного характера и нравственной жизни с самого начала человеческой истории делает библейское представление об этом начале не только мыслимым, но и заблаговременно вероятным.

В-четвертых, Библия и священные традиции почти всех народов представляют единобрачие как первую форму брака, приписывая все отклонения от него неуправляемым эгоистичным страстям людей. Это представление Лаббок и авторы, за которыми он следовал, Макленнан и Морган, решительно отвергают. Эти теоретики провозглашают, что среди первых людей повсеместно была принята поздняя система “сложного брака” — “общинного”, как его называет Лаббок. Уместность понятия “брак” очень далека от ясности

Первые общины были простыми стадами, в которых все женщины были “женами” всех мужчин. По мнению Макленнана, “следующей стадией была та формa многомужества, в которой братья имели общих жен; позже пришла форма левирата, то есть система, по которой в случае смерти старшего брата следующий по возрасту брат женился на вдове и так далее, последовательно, применительно к остальным. Он полагал, что отсюда одни племена перешли к эндогамии, а другие - к экзогамии, то есть одни запретили брак за пределами, а другие — внутри племени. Если одна из этих двух систем была старше другой, он считал, что более древней должна была быть экзогамия. Экзогамия была основана на детоубийстве и вела к практике брака захватом.

Лаббок, напротив, полагает, что общинный брак, который он принимает в качестве первобытной формы, “был постепенно заменён индивидуальным браком основанным на захвате”, и что это вело сначала к экзогамии, а затем к убийству детей женского пола, таким образом, полностью изменяя последовательность Макленнана на противоположную. “Эндогамию и регулируемое многомужество, — говорит он, — я расцениваю как формы исключительные, не ведущие к нормальному продвижению в развитии” (23). Иной является теория Бахофена, выдвинутая в его работе под названием “Матриархат”. Предполагая смешение полов как исконное состояние, он считает, что при этой системе женщины, вместо того чтобы становиться всё более и более распущенными и развращенными такой практикой, как мы могли бы предположить, напротив, с течением времени стали так чисты, что после периода, когда они были потрясены и возмущены скотским состоянием вещей, восстали против него и установили систему брака с превосходством женщины, где муж был подчинён жене, собственность и потомство должны были наследоваться по женской линии, и женщины пользовались основной частью политической власти.

Однако постепенно более духовные идеи, связанные с отцовством, возобладали над более материальными, связанными с материнством. Отец стал рассматриваться как подлинный создатель жизни потомства, а мать — как простая кормилица; собственность и потомство передавались по мужской линии, поклонение солнцу заменило собой поклонение луне, мужчины забрали политическую власть — словом, как ранее зa первобытным “гетерством” пришла система “материнского права”, так она теперь уступила место современному состоянию общества.

Поскольку главные эволюционистские авторитеты так широко не соглашаются с этим положением, то, конечно, следует пойти дальше. Сделав так, мы находим множество по крайней мере одинаково уважаемых учёных и рассудительных представителей эволюционистской школы, которые, если не отвергают открыто, то явно подвергают сомнению догму о всеобщем смешении полов как первобытном состоянии общества. Так, Герберт Спенсер на страницах своих “Принципов социологии” спорит с Макленнаном, требуя, чтобы единобрачие считалось восходящим к первоистокам. Однако тогда существовали неопределённые общественные и половые отношения; он подтверждает, что промискуитет “был прекращён учреждением личностных связей, вызванных мужскими симпатиями и оберегавшихся от других мужчин силой” (с. 665). Ещё он говорит: “Побуждения, которые толкают первобытных людей к единоличному захвату других ценных предметов, должны толкать их к захвату женщин” (с. 664). И ещё: “Единобрачие уходит в прошлое настолько же, насколько и любое другое брачное отношение” (с. 698). Дарвин придерживается по существу того же мнения, решительно высказывая недоверие предполагаемой половой беспорядочности самых ранних общин (24).

Подобным способом другой из самых последних английских авторов, писавших об этом предмете, Джеймс А. Фаррер в своей книге “Первобытные привычки и обычаи” (J. A. Farrer. Primitive Manners and Customs. London, 1879) решительно отвергает представление о том, что жестокий и насильственный захват невесты был когда-либо повсеместным, и отрицает, что обычай, настойчиво приводимый Макленнаном и другими для доказательства его преобладания, должен рассматриваться лишь как пережиток такой традиции. Об абсолютно первой форме брака он мнения не высказывает, но с его общим представлением лучше всего согласуется теория первобытного единобрачия, чем какая-либо другая. То же самое можно сказать и о Каспари, который, хотя явно не отдает первенства единобрачию, всё же приписывает сыновнему благочестию роль в первоначальном зарождении религии, которая, кажется, требует такого постулата (25). Так, предположение Джона Фиска, что на переход от антропоидных животных к настоящим человеческим существам, вероятно, повлияло продление младенчества и родительские обязанности и заботы о более медленно развивающемся очень сложном организме и вызванная этим семейная жизнь, больше соответствует доктрине первобытности единобрачия, чем какой-либо другой. Поэтому не удивительно, если такого рода соображения, которые мы снова встречаем в теории Нуаре о происхождении языка, должны постепенно вести к такой реконструкции дарвиновской социологии, которая будет утверждать единобрачие как одну и единственную форму половых отношений, благодаря которой человек только и смог подняться от более низких и предшествующих животных предков.

Спенсер называет предположение Фиска важным и объясняет его в примечании, добавленном к существенному заявлению о биологической и общественной ценности единобрачия (с. 630). В другом месте после заявления, что “неупорядоченные отношения между полами находятся в противоречии с благосостоянием общества и молодых, и взрослых”, и после приписывания постепенного вымирания андаманцев в результате неупорядоченности половых отношений у них (26), он говорит: “Мы можем заключить, что потомство таких союзов (хотя они и были явлением исключительным, но устойчивым), вырастало и было стойким” (с. 669). Позже он говорит такие слова: “Как и в обычных условиях, воспитание более многочисленного и более сильного потомства должно быть предпочтительнее за счёт более упорядоченных половых отношений для тех обществ, которым больше свойственна неупорядоченность; в среднем там должна существовать более сильная тенденция к её исчезновению, чем у тех, которым она свойственна менее” (с. 671). Но сам Спенсер должен был допустить, что в самое раннее время человечество в целом всё же увеличивалось и распространялось от поколения к поколению, так что на основании его же собственного высказывания мы, по крайней мере, должны заключить, что моногамные общества и союзы были более многочисленными, чем промискуитетные. Поэтому г-н Ланг, наш самый последний защитник теории Макленнана, может допустить возможность того, что “человек первоначально жил в патриархальной или моногамной семье”, и стремится удовлетворить своих товарищей-социологов гарантией того, что “если происходил отход от первобытной семьи и если этот отход был повсеместным, воздействуя даже на арийский народ, сторонники г-на Макленнана будут достаточно удовлетворены” (27).

В-пятых, Библия изображает древнейших людей способными поддержать представление о высшем Божественном Существе, Создателе небес и земли, Творце и полноправном Хозяине людей. Она изображает их способными к пониманию нравственной обязанности повиноваться или не повиноваться. Она позволяет нам понять, что фактически тогда, как и теперь, лишь немногие были преданы своему учению и осознанию своего долга, в то время как большая часть жила в сознательном нарушении призывов своей совести. Как естественное следствие, безнравственность нарастала: это лишало нравственности и ожесточало тех, кто предавался этому. Затем примеру безнравственных и ожесточенных родителей следовали дети, ещё хуже воспитанные и ещё менее одаренные, чем они сами, и так шла общая потеря нравственности, несмотря на отдельных людей и отдельные семьи, которые были более преданы совести. Песнь Ламеха (Быт. 4:23, 24) является песней настоящего дикаря, хотя и одного из тех, кто знал закон права и обязанности. Едва ли возможно её читать, чтобы сначала не вообразить её спетой в своего рода домашнем военном танце в хижине автора-многоженца. Он славен своими убийствами и, очевидно, принадлежит к тем, что с дикой жаждой и зверством “захватывал себе в жены всех, кого выбирал”. Он был представителем своего каинского рода. Масса этих людей и тех, кто переженился с ними, не обращали внимания на Отца и Хозяина всех существ, постепенно теряли представление о нём и, наконец, заменили его созданиями собственного человеческого беспорядочного ума и сердца, пока чистая первобытная религия справедливых патриархов не стала ложным поклонением, столь же бессмысленным и безнравственным, как масса тех, кто отдавался её отвратительной и жестокой практике. Это неправильное и безнравственное развитие привело некоторые популяции к полностью противоестественным и саморазрушительным последствиям, типа религиозной проституции, зоофилии, человеческих жертвоприношений, людоедства и т. д.

С другой стороны, тогда, как и сейчас, преданность правде и совершенству вела их обладателя к большему знанию и более высокому духовному опыту. Тогда, как и всегда, человека сдерживал принцип: “Ему должно быть отдано то, что имеешь”. Следовательно, рядом, внутри и над историческим путем развития большей части человечества от одного зла к другому шло и другое развитие меньшей, но более жизненной его части, по пути от одного добра к другому. Если царство Дьявола постоянно увеличивалось, то это же происходило и с царством Бога. Но в то время как одно было направлено на духовное и физическое вырождение и гибель, другое было направлено к жизни и окончательному господству духа. Оба этих особых пути развития включались как часть во всеобщее развитие людского рода в условиях, предустановленных природой; одним из этих основополагающих условий была имманентность Божественного. Такова картина, представленная нам всеми монотеистическими религиями мира, и она же по существу подтверждена большинством древних традиций рода человеческого.

Теперь во всем этом нет ничего противоречащего любым известным фактам или принципам науки. Некоторые авторитеты, которых цитирует Лаббок, доказывают не только то, что нецивилизованные племена способны к выработке религиозной картины мира, но и то, что немалое их число, когда они были впервые открыты, на самом деле обладали высокими и чистыми представлениями о Высшем Духе и об отношении человека к нему. Так, он цитирует Ливингстона, говорящего, что “неиспорченные африканцы полагают, что Высший Дух живет над звёздами”. Пытаясь доказать отсутствие молитвы у некоторых дикарей, он верит свидетелям, которые показывают, что эскимосы, североамериканские индейцы и жители Карибов верили в существование Высшего Духа, Хозяина жизни. Он даже приводит следующее возражение против молитвы, заявленное Томочичи, вождем индейского племени, генералу Оглеторпу, а именно: “Просящий любого особого благословения выглядел для него подобно тому, кто указует Богу; а если так, то это большое зло. Со своей стороны, он думал, что всё, что случалось в мире, было таким, каким должно было быть; что Бог сам делал бы для каждого то, что совпадало бы с благом для целого, и что мы обязаны ему быть довольными всем, что бы ни случалось вообще, и благодарными за всё хорошее, которое случалось в частности”. Какой цивилизованный верующий, какой самый чистый монотеист когда-либо понимал или выражал эту богословскую проблему более ясно, чем делал это индейский вождь? Лаббок цитирует другого автора, говорящего, что карибцы считали Великого Духа наделенным такой великой добротой, что он не мстит даже своим врагам (28).

Так что Тайлор допускает у большинства варваров не только способность представить себе Творца, но и их действительную веру в него. Он говорит: “Народы Северной и Южной Америки, Африки и Полинезии, признавая множество божеств, обычно и обоснованно считаются политеистами, хотя признание ими Высшего Творца даёт право в то же самое время называть их монотеистами”, если вера в Высшее Божество, считающееся Творцом мира и руководителем духовной иерархии, является достаточным основанием монотеизма. “Намного выше представления о душах, божественных манах, местных духах природы, больших божествах разных классов и разделов в богословии дикарей различаются отголоски, странные или величественные представления о высшем божестве” (29).

Он иллюстрирует распространённость этого представления фактами, связанными с варварскими народами почти в каждой части земного шара. О замечательной чёткости этой мысли и веры среди новозеландцев, гавайцев, тонга, самоанцев и других представителей народа Полинезии он говорит: “Изучающие науку о религии, считающие многобожие почти ложным развитием основной идеи божественного единства, которая, несмотря на искажение, продолжает наполнять его собой, могли бы с успехом выбирать это божество тихоокеанского острова как самую подходящую иллюстрацию из дикого мира” (30).

Он цитирует Моренхаута, говорящего: “Таароа является их высшим или даже единственным богом; а все другие, как и в других известных системах многобожия, представляются не более чем чувственными фигурами и образами бесконечных признаков, объединённых в его божественной личности”.

Он добавляет следующее возвышенное туземное описание этого Высшего Бога: “Он был; его имя было Таароа; он живет в пустоте. Ни земли, ни неба, ни людей. Таароа зовёт, но никто не отвечает; и, существуя в одиночестве, он стал вселенной” (с. 345).

Хотя он откровенный противник теории о том, что многобожие стало результатом морального и духовного вырождения, его собственные факты настолько сильны, что для объяснения некоторых из них он вынужден обратиться к этой теории. Говоря о “представлениях о высшем божестве в диком и варварском мире”, он заявляет: “Теория вырождения может опираться на такие верования, как испорченные и извращенные остатки более высоких религий, в некоторых случаях это несомненно и справедливо”.

То, что религия, первоначально хорошая и чистая, может выродиться и стать испорченной, допускает даже Лаббок. В завершение его наброска “самых низких интеллектуальных ступеней, которые прошла религия”, он использует следующие значительные слова: “Возможно, я остановился раньше, чем должен был бы сделать в ином случае, потому что почитание таких олицетворенных принципов, как страх, любовь, надежда и т. д., нельзя было рассматривать отдельно от фаллоса, или лингама, с которым оно было так тесно связано в Греции, Индии, Мексике и в других местах и которое, хотя вначале являлось скромным и чистым — как и все религии при своём появлении, — вело к таким отвратительным приёмам, что это стало одной из наиболее болезненных глав в человеческой истории”.

Читая это, изучающий историю просто спросит: если люди могли настолько испортить первоначально скромное и чистое поклонение Афродите, почему бы им не сделать то же самое с также первоначально чистым поклонением Элю?

В-шестых, открытие арктического Эдема решает все дальнейшие трудности в иудаистском представлении о религиозном развитии человечества.

Это представление о колыбели человечества уступает всем требованиям приверженца доисторической археологии относительно непритязательных начал каждой исторической цивилизации, изложенных в послепотопных памятниках человечества. Оно приветствует каждое открытие, которое когда-либо принесло окаменелую кость, отбитый гребень, озёрные жилища и могильную насыпь, находя в этом драгоценную иллюстрацию тех “времен невежества”, через которые наш изгнанный род проложил себе путь (Деяния святых апостолов, 27: 30; Послание к Римлянам, 1: 18—32). Оно одинаково готово к каждому заключению научного антрополога. Своей собственной доктриной мощи окружающей среды и собственной картиной жизни млекопитающих в третичное и четвертичное время оно вынуждает его допустить, что если рай книги Бытие был на полюсе, то в высшей степени вероятна библейская картина допотопного человека с его необычной энергией, ростом и долгожительством, с его необычным вызовом мощи Бога и с его необычной настойчивостью в отпущении грехов своих эгоцентричных страстей, аппетитов и амбиций. И ни в чём не может быть недостатка для его великолепного подтверждения — специалист сравнительной мифологии обнаруживает, что в этом новом рае ему дают главный ключ к его собственной науке и что в её свете должна теперь быть заново и разумно истолкована каждая великая система древней мифологии и мифологической географии. Снова становятся историей старые-престарые рассказы о золотом веке, о Садах Гесперид, о Дереве с золотыми плодами, о гипербореях у Макробия, о восстании титанов, уничтожении человечества потопом. Их подлинность как исторических событий засвидетельствована новыми и непоколебимыми доказательствами, свидетелями столь же неподкупными, как ось Земли и полюс неба. Исследователь истории и философии религии больше не может исключать древние мифы человечества как бессмысленные или стремиться истолковать их как результаты неизбежной “болезни языка”. Они больше не могут быть подсунуты нам как капризные изменения того мифа о рассвете, солнце или буре, которые говорят нам, что воображение “примитивных” людей всегда было запутанным. Они просто являются стертыми главами из пренебрегаемой, поносимой и почти потерянной Книги язычников (неевреев), подтверждающими и утверждающими наши собственные открывающиеся главы.

Подводя итоги, мы видим:

  1. Что, отвергая историческое представление о первобытной религиозной вере человечества, Юм занимает позицию, которую ни один из его преемников вообще не считает здравой.

  2. Чем дальше эти преемники поднимали восстание против истории, тем больше они входили в противоречие друг с другом.

  3. Чем более последовательно и радикально осуществлялась догма о первобытной дикости, тем неизбежнее она “приземляла” своих защитников к представлению о первобытной животной грубости.

  4. В своём рвении уничтожить возможность или вероятность первобытного единобожия эти наиболее последовательные и радикальные теоретики неосторожно дошли до того, что сделали невозможной самими ими отстаиваемую эволюционную биологию или социологию.

  5. Вследствие этого более проницательные представители дарвинизма сейчас заново ловко подходят к долго пренебрегавшейся ими исторической концепции, представляя первых людей превосходящими со временного дикаря в интеллектуальных способностях, называя их силы высокими, считая их суждения о природных предметах по существу верными, допуская у них знание истинной и нормальной формы семьи, уступая им настоящую человеческую оценку высоких нравственных качеств и обязанностей, позволяя им иметь способность представлять всемогущего Высшего Духа, Творца и полноправного Правителя мира. И, признавая, что почти во всех религиях прослеживаются ясные следы искажения этого, представления эти делают своё дело. С этими данными Откровение Адама становится настолько же возможным и столь же вероятным, как и Откровения Авраама, Моисея или Христа.

  6. Установление религии — это не плод многовекового движения вперед в цивилизации и в умениях.
    Нагой Адам из сада был не более лишен права на знания своего Отца, чем тот второй нагой Адам, к чьему появлению Мария приготовила пеленки. Если первый кажется слишком неразвитым, чтобы быть инструментом божественного откровения, то последний, высший из всех этих инструментов, абсолютный Создатель Откровения, начинался весьма низко. Если кочевники-арабы сегодня могут видеть в шторме и звёздах возвышенные проявления одной всемогущей личностной силы, то почему не мог бы этого ощущать также и кочевник Авель? Если сегодня миссионер может заставить самого грубого фиджийца узнавать Бога и испытывать ощущение божественного прощения и покровительства, почему не могли самые ранние проповедники божественной справедливости произвести подобное влияние на искренние души до открытия искусства обработки металлов? Давайте единожды представим антропологические и социологические постулаты, требуемые даже Гербертом Спенсером, и древнее историческое представление о первобытном единобожии становится и возможным, и в высшей степени приемлемым. Как спасение от противоречащих и взаимно уничтожающих теорий натуралистической школы в её различных отраслях, оно представляет, на простых умозрительных основаниях, положительную привлекательность. Однако полные выкладки её свидетельств попросту совпадают со свидетельствами о действительности исторического Откровения в целом. Каждая вещь, которая намеревается показать, что Бог ясно во всём открыл себя людям, более или менее непосредственно имеет отношение к достоверности Откровения “вначале”.

  7. Наконец, арктический Эдем делает полным примирение библейского и светского исследования в их отношениях к проблеме первобытной религии людей. Как мы видели, и наука, и богословие теперь находят в этом первобытном очаге образования на полюсе один плодоносный центр, откуда произошли все растительные и животные формы и формы человеческой жизни всей земли. В “окружении” таких, какие существовали там, творчески мощных, переполняющих мир сил природы любая высшая точка проявлений жизни (приближение к “золотой расе” людей, появление царственно высоких мудрецов-риши, сверхразумных, измеряющих свою жизнь столетиями, подобно богам-дэвам) была бы неизбежна. То, что любящий Творец — творящий, потому что любящий, должен быть включить себя в необходимое личное общение с этими высшими из его творений, нравственными существами, вылепленными по его собственному образу и подобию, детьми его любви, для верующего, даже для верующего-язычника является единственно достоверным представлением. То, что такая сильная раса должна была быть открыта для искушения в проявлении невинного стремления ко всё более высокому совершенствованию, что они должны были стремиться “стать как боги”, что они должны были жаждать получения опыта личного знания зла так же, как и добра, — это гипотезы, которые никакой серьёзный антрополог не назовет невероятными. То, что действительный отказ такого “ордена” нравственных деятелей от истинного закона имел место в его последующем историческом развитии под влиянием углубляющихся внешних воздействий, есть настолько же необходимое проявление закона строения природы, насколько он выражает инстинктивный вывод из предвзятого образа совершенного Морального Правителя. При таком понимании допотопных людей нужно объявить историю допотопной религии, как повествуется о ней в самых старых воспоминаниях и в наиболее священных писаниях человечества, самодостаточной летописью.


(1) Ср.: Lenormant. Beginnings of History, ch. II. The Duke of Argyll's. Unity of Nature. London, 1884, ch. XI, XII, and XIII.
(2) Origin and Growth of Religions. London and New York, 1879. P. 58.
(3) Reviewed by С. P. Tiele, in: Theol. Tijdschrift, for May, 1879.
(4) Origin and Growth of Religions. P. 115.
(5) Custom and Myth. London, 1884. P. 212—242.
(6) Первое издание было предпринято в 1870 году. Поздние отзвуки слышны у Mortillet. Le Prеhistorique. См.: Revue de l'Histoire des Religions. Paris, 1883. P. 117.
(7) Chaps, IV-VI.
(8) Профессор Роскофф удостоил Лаббока чести собрать в длинном списке все племена и народы, которые последний объявил нерелигиозными, и показать в каждом случае свидетельства их религиозного характера. См. его работу “Das Religionswesen der rohesten Naturvolker”, Leipsic, 1880.
(9) Очень близко к представлению Каспари мнение, выдвинутое профессором Й. Фрошаммером в его последней работе: J. Frohschammer. Die Genesis der Menschheit. Munchen, 1883. P. 68—381.
(10) Париж, 2 тома, 1877. Ср.: Baring-Goulа. Religious Belief. New York, 1870. Part I. P. 411—414.
(11) Origines. P. 131.
(12) Цитированное выше эссе Юма, заключительные абзацы.
(13) Ср.: Revue des Deux Mondes, April, 1880. P. 660—665.
(14) Более полные доказательства этого утверждения см.: Sir Henry Sumner Maine. Early Law and Custom. London, 1883. P. 229—231; Quatrefages. The Human Species. New York, 1879. Chap. XXXV; и особенно Roskoff. Das Religionswesen der rohesten Naturvоlker. Leipsic, 1880, и ville. Les Religions des Peuples non-civilisfe. Paris, 1883. Т. I. Ch. I.
(15) Principles of Sociology. P. 106—109.
(16) Descent of Man. Vol. I. P. 66.
(17) Давайте надеяться, что просто по схожей невнимательности профессор Сейс говорит о “диких племенах современного мира и ещё более диких племенах, среди которых языки земли брали своё начало”. Introduction to the Science of Language. Vol. II. P. 31. Сравните со с. 269, где, говоря о мифопоэтическом человеке, которого он считает значительным шагом вперед от примитивного дикаря, профессор произносит: “Он ещё не научился отличать неживое от живого”; “он ещё не понял, что должно существовать то, чего не могут воспринимать его чувства”.
(18) T. I, c. 113.
(19) Primitive Culture. Vol. I. P. 321.
(20) Т. I, с. 178 и далее.
(21) Principles of Sociology. P. 143, 144.
(22) Сравните подобное высказывание Фрошаммера: “Вера в бога и религиозные культы начинаются не с фетишизма”. Die Genesis der Menschheit. Munchen, 1883. P. 71. А также недавнее заявление профессора римского права: “Я думаю, что религиозное мировоззрение всех народов вышло из верований в божественную волю, которая над нами всеми царила”. J. Е. Kuntze. Prolegomena zur Geschichte Roms. Leipsic, 1883. P. 23.
(23) Origin of Civilization. P. 94, 95. Ср.: D. McLеnnan. The Patriarchal Theory. London, 1884. P. 355.
(24) Descent of Man. Vol. II. Р. 362—367.
(25) См. vol. I, c. 322, 358, 367.
(26) В недавней статье о жителях Андаманских островов (“The Journal of the Anthropological Institute. Vol. XII, I. 69, and II. l3) E. X. Мэн отрицает предполагаемую половую неупорядоченность и показывает бесполезность многих свидетельств, на которых основываются популярные этнографы.
(27) Custom and Myth. London, 1884. P. 246—248.
(28) Origin of Civilization. P. 374, 375.
(29) Primitive Culture. Vol. II. Р. 332.
(30) Ср.: Quatrefages. P. 486—495.

Наверх

ГЛАВА 4. СООТНОШЕНИЕ НАШИХ РЕЗУЛЬТАТОВ С ФИЛОСОФИЕЙ ИСТОРИИ И ТЕОРИЕЙ РАЗВИТИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Ценным вкладом в изучение цивилизации было бы предпринятие действий по исследованию Заката и Падения на более широком и более точном основании свидетельств, чем было предпринято ранее.
Э. Б. Тайлор

Золото было, конечно, первым из известных металлов... Три поэтических века — золотой век, серебряный век и железный век — это реальность, а не вымысел (1).
А. де Роши

Помимо своей философии религии, апостолы всеобщей первобытной дикости также имеют свою философию человеческой истории и общественного прогресса. Прежде всего они хотели бы заставить нас поверить (2), что человек существовал на земле сотни тысяч лет и что по крайней мере в течение первых ста тысяч лет (может быть, в два или три раза больше) он жил подобно дикому животному в чащах, логовах и пещерах (3). Его единственным занятием была борьба за существование. “Сама пещера, в которой несчастная молодежь укрывалась от бури, непрерывно подвергалась вторжению пещерной гиены и пещерного медведя, более свирепого и могучего, чем современный тип. Все многочисленные враги первобытного человека были обеспечены наступательным и оборонительным вооружением — бивнями и клыками, когтями, клювами, копьями, вымоченными в беспроигрышных смертоноснейших ядах. Каждому врагу они могли противопоставить почти непроницаемую шкуру, броню из роговой чешуи, твердый панцирь. Из-за очень странной аномалии он был лишен всего. Он был голым и беззащитным малышом в индийских джунглях жестоких и ядовитых плотоядных животных Земли. У него не было оружия и даже орудий, чтобы сделать его. Даже если бы у него и были хорошие орудия, он недостаточно знал для того, чтобы сделать себе самую грубую дубину из ветки дерева. Он ещё не “научился смотреть вверх”, где росли ветви деревьев. “Привычка, так же, как и природа, удерживала его взгляд внизу, на земле”. Как мы видели в предшествующей главе, он предполагал, что “ветви деревьев тянулись прямо до неба, скрываясь в бесконечно далеких эфирных областях”. Действительно, согласно мнению некоторых сторонников такого мнения, этот драгоценный первобытный человек не мог распознать дерево, когда видел его. Он вовсе не был уверен, что отходящие корни и ветви не были ногами и руками собрата-человека, который, может быть, рос таким необычным способом. Так говорит “всеми понимаемый научный лектор” Германии доктор Вильгельм Маннхардт. Давайте обратим внимание на его строгое утверждение: “Хотя это и невообразимо для нас нынешних, однако действительно были времена, когда люди не были способны делать какое-либо мыслимое различие между растением и человеком” (4).

Следует несколько опасаться, чтобы авторы этого вида не слишком спешили так решительно отвергать традиционную идею о необычайной долговечности допотопного времени. Потому что если самые ранние поколения человечества были и вправду такими “дурацкими” образчиками, как здесь их представили, то возникают большие проблемы относительно возможности их защиты от самих себя, от кровожадных и могучих плотоядных животных, которыми они были окружены, а также относительно возможности достаточно раннего изучения ими того, как добывать пропитание из недружелюбной почвы, а это, в свою очередь, даёт основания ещё большему количеству фундаментальных проблем относительно возможности и вероятности первобытного воспроизводства. Не говоря ничего о том, откуда взялись самые первые из этих слабых и смотрящих вниз умов, очевидно, что, если когда-либо они имели наследников, чтобы поднять и понести вперёд и вверх их тип жизни — жизни немыслимой, какой она может быть для нас, современных, — всё же должна была (к счастью для нас) осенить некий человеческий ум (или то, что тогда занимало его место) мысль, что между Дафной (первой женщиной, кем бы она ни была на самом деле) и деревом было заметно некоторое различие.

И поскольку друзья щедры на промахи в допущении временных периодов, когда любой геологический или зоологический результат достигается сейчас без обращения к Высшей Силе, спокойному наблюдателю кажется очень жалкой и нелогичной процедура требовать от этих зачаточных представителей начинающегося человечества умения создавать или тем более развивать высокое искусство и науку умственного восприятия — и все это должно было бы уложиться в считанные мимолетные годы современной человеческой жизни. С периодом “от двухсот тридцати тысяч до двухсот сорока тысяч лет” в своем распоряжении или даже “во много сотен тысяч лет” мы действительно надеемся, что доктор Маннхардт увидит способ пересмотреть это положение и станет обращаться с простейшими одноклеточными организмами человеческого мира в более либеральном и действительно эволюционистском духе (5).

Поборники того, что де Местр называет банальной гипотезой о первобытной дикости, сделали, к счастью, наихудшее, что могли, развалив собственную партию на неопределенно большое число взаимно противоборствующих фракций. Так, Спенсер ополчается против Макленнана, Каспари возражает против Маннхардта, Фогт пытается превзойти Дарвина, и т. д. Современная вавилонская башня хуже древней. Обзор положeния дел с полным цитированием часто противоречащих высказываний представительных лидеров был бы наиболее ко времени, но решение задачи должно быть отдано в более компетентные руки. Здесь же, предвосхищая все исследования такого рода, мы просто предлагаем читателю несколько очевидно важных замечаний.

  1. В свете вышеизложенного нет никакой видимой причины для заключения, что первые люди должны были быть более слабоумными, чем те совершенные головоногие моллюски (Nautilida), которые несколькими эпохами ранее с поразительным мастерством плавали по древним морям силурийского периода (6).

  2. Данные человеческие существа были нормально одарены вначале, и мы всюду видим опыт, показывающий, как вся дикость прошлой и настоящей истории могла легко и естественно произойти просто из пренебрежения природным и моральным законом.

  3. Люди не были одарены вначале ничем, кроме животных сил, и мы до сих пор не находим во всем размахе опыта первой зари истории ничего сравнимого с предполагаемой биологической ловкостью природы, с помощью которой эти животные силы были однажды, и только однажды, превращены в человеческие (7).

  4. Если палеонтология представляет нам некоторые типы жизни, которые указывают в своих последовательностях на продвижение вперёд, не следует забывать, что та же самая наука представляет нам другие типы, чьи последовательные изменения с равной четкостью показывают прогрессивное вырождение и окончательное исчезновение. Движение может быть вперед, но оно может быть и назад. “Некоторые из отрядов класса рептилий, — говорит сэр Чарлз Лайель, — преобладавших, когда были сформированы горы вторичного периода, явно намного выше в своей организации любых других ныне живущих из того же самого класса. Если менее совершенные Ophidia, или змеи, которые теперь изобилуют на земле, в те давние дни стали впереди других среди рептилий земли, а динозавры были современниками человека, можно не сомневаться, что прогрессист ухватится за этот факт с искренним удовлетворением как за аргумент, подтверждающий его представления.
    Теперь, когда последовательность полностью обратна, и оказывается, что эпоха игуанодонтов (отряд птицетазовых динозавров) намного предшествовала древним змеям эпохи эоцена и ныне живущему боа (удаву), тогда как в наше время высшим представителем этого класса является крокодил, в этом важном подклассе позвоночных должно быть признано возвратное движение” (8). С этим согласуется решительное высказывание Эндрю Уилсона: “Изучение фактов развития животных хорошо рассчитано и показывает, что жизнь — не только прогресс, но включает как прогресс, так и регресс. Можно с готовностью доказать, что физиологическая история во многих случаях имеет тенденцию к скатыванию назад вместо движения вперёд и вверх к более высоким уровням. Можно показать, что эта тенденция, которую сейчас в биологии начинают осознавать лучше, чем в прошлые годы, оказала самое значительное влияние на судьбу животных и растений” (9). Ввиду этих фактов регресса авторы самого последнего времени, писавшие об истории жизни на нашей планете, даже при открыто выраженном принягии истинности философии Дарвина, тем не менее, говоря о ней в целом, произносят: “Она не может быть всей правдой” (10).

  5. Снова, в соответствии с тем же самым исследованием скальных пород, жизнь не требует с необходимостью продвижения вперёд или отступления; она может из века в век находиться в том же состоянии, в каком впервые появилась. Профессор Николсон говорит: “Имеются различные группы, некоторые из них высоко организованы и их внешний вид сложился чрезвычайно давно, но почти все они остаются неизменными и, конечно, не движущимися вперед. Многие из этих “постоянных типов” известны, и они указывают, что при данных условиях, нам сейчас неизвестных, для жизненных форм имеется возможность существовать в течение почти неопределенного периода времени без каких-либо важных изменений структуры” (11).

  6. Все аргументы в пользу предполагаемого саморазвития рода человеческого из предшествовавших видов животных ввиду вышеизложенных фактов являются аргументами, возникающими по невежеству или в силу мошенничества.

  7. По мнению учителей современной агностической антропологии и атеистической истории, современный человек есть высшее создание, венчающее славой космического процесса жизни, по крайней мере настолько, насколько это касается нашей планеты. И всё же, по их собственным оговоркам, на протяжении всех неисчислимых эпох, в течение которых это существо вызревало и совершенствовалось, земля устойчиво теряла дающую жизнь теплоту, её когда-то восхитительный и почти ровный климат медленно уступал место жаре Сахары и холоду Арктики, её когда-то обильная растительность уступила место худшим типам, и эта вырождающаяся растительность перестала подниматься до высоты предшествовавших форм (12). Это говорит о том, что одно и то же многовековое ухудшение окружающей среды лишило жизни и привело в упадок все формы жизни, кроме одной, а именно беспомощной и одинокой, оно подняло эту одну до физического, интеллектуального и духовного господства над миром.

  8. В той мере, в какой обсуждения и заключения этого сочинения доказали и проиллюстрировали надёжность наиболее древних традиций в отношении расположения первого местопребывания человечества, точно в той же степени они подтвердили подлинность тех же самых традиций как заслуживающих доверия источников информации о первобытном состоянии человека, его мыслительных способностях и его знании Божественного и верифицировали.

Наконец, для подлинно научного и философского взгляда глубоко значима изменяющаяся власть человека над природой, истощающаяся, когда своими недостатками он нисходит до животного, и увеличивающаяся, когда своими достоинствами он восходит до божественного. Даже малейшее изучение проявлений этой власти в истории обвиняет нас как расу в неверности истинному закону нашего существования. Мы не можем отказаться от чувства, что обязаны быть властителями природы. Наше действительное отношение к космическим силам никогда не было идеальным и истинным отношением.

Не ограниченный буквалист в истолковании Библии, и Ралф Уолдо Эмерсон был тем, кто написал пером cледующее выражение этого чувства: “Поскольку мы вырождаемся, между нами и нашим домом всё более очевидна разница. Мы настолько же чужестранцы в природе, насколько чужды Богу. Мы не понимаем знаков птиц, лиса и олень убегают от нас; медведь и тигр разрывают нас... Человек — это бог, лежащий в развалинах. Когда люди будут невинны, жизнь будет длиннее и перейдёт в бессмертие так же плавно, как мы просыпаемся от сна. Человек — карлик. Когда-то он был пронизан духом насквозь и растворялся в нем. В настоящее время он взывает к природе, но уже в полсилы... Тем временем в кромешной темноте нет требующегося проблеска лучшего света, — случайны примеры действия человека по отношению к природе в его полную силу. Такие примеры — это традиции чудес в древности всех наций, история Иисуса Христа, воплощение принципа в политических революциях, чудеса энтузиазма, мудрость детей... Проблема возвращения миру первоначальной и вечной красоты разрешима спасением души”.

Приведенное выше высказывание так же истинно и глубоко, как оно красиво и поэтично. И здесь, в этом древнем и библейском представлении отношения человека к природе даётся ясное решение всего противоречия между защитниками всеобщего расового и и технологического упадка, с одной стороны, и всеобщего расового и технологического прогресса — с другой. Обе стороны правы, и обе не правы. Одна показывает и подчеркивает одни жизненно важные группы фактов, другая — другую группу столь же важных фактов. Христианская мысль истолковывает и согласовывает их обе. На протяжении всей человеческой истории она показывает нам расовый, социальный и технологически и упадок везде, где люди отвергали или забывали Бoгa. Она же показывает нам, с другой стороны, расовое, социальное и технологическое продвижение вперёд везде, где люди признавали и с любовью служили Божественному Единому, в ком мы живём, и двигаемся, и существуем. Далее, здесь заключён закон подлинно человеческого продвижения вперёд. Как высказался Эмерсон в своем вполне христианском духе, восстановление потерянной гармонии между человеком и его Домом должно начаться со Спасения его Души.

Что касается первобытного состояния нашей расы, то действительно научный ум будет желать основывать своё представление не на висящих в воздухе умозрительных предположениях чистых теоретиков, а на непоколебимом основании факта, засвидетельствованного и утверждённого самым широким, самым древним и наиболее бесспорным из всех совпадений божественных человеческих доказательств. Согласно этому, как с самого начала свет был светом, вода водой, а Дух Духом, так же в самом своём начале Человек был Человеком. Оно говорит, что первые люди не могли быть людьми без человеческого сознания и что они не могли иметь человеческого сознания без разумности и свободы. Оно говорит, что они не могли обладать сознательной разумностью и свободой без восприятия нравственных качеств и личного ощущения нравственного опыта.

Оно смело утверждает, что, согласно принципу простой аналогии, представление о том, что самым древним людям потребовалось сто тысяч лет, чтобы прийти к мысли об условиях нормальной мыслительной, нравственной и общественной жизни, столь же неправдоподобно, как и представление, по которому только появившемуся млекопитающему потребуется сто тысяч лет, чтобы появилось молоко у матери. Оно привлекает внимание к тому факту, что все самые древние исторические народы всех континентов едины в доказательстве того, что первые люди обладали знанием о сверхчеловеческих личностях, добрых и злых. Оно останавливается на всеобщей традиции, по которой первобытная человеческая жизнь, будучи прогрессивной во всём, что улучшало бы её накоплением человеческого опыта, всё же с самого начала была жизнью определённо сверхживотных, почти богоподобных разумов, отважившихся в конечном счёте на зло, но первоначально бывших способными к добру. Оно придерживается того же основания, согласно которому после столетий, а возможно, тысячелетий такой истории, когда великая природа, не обузданная добродетелью, перестала воспроизводиться, общественный организм был безнадежно испорчен и самому нравственному миропорядку был брошен вызов

Как, по Платону, египетские священники сказали Солону, “божественная часть в человеческой природе исчезла”; чисто человеческая “завладела превосходством”, и, избалованные самой своей выдающейся судьбой, “люди стали непристойными. Для того, кто умеет видеть, они оказались низменными и потеряли самые прекрасные из всех своих драгоценных даров. Они всё ещё казались великолепными и благословенными как раз тогда, когда он были наполнены несправедливой жадностью и насилием. Тогда Бог богов, который управляет при помощи закона и способен узреть такие вещи, видя, что благородный род находится в жалком состоянии, желая наложить на него кару, чтобы он мог очиститься и исправиться”, вновь объявил о божественном наказании, желая напомнить им о той более ранней и лучшей жизни, когда они “презирали всё, кроме добродетели, не пьянели от роскоши”, когда, “обладая истинными и великими душами, они использовали мягкость и мудрость в общении друг с другом”, когда они “были послушны законам и по-доброму были привязаны к богам” (13).

Когда эти добрые усилия Божественного сострадания доказали свою бесплодность, целостность разумной цели и знания мира могли быть сохранены только наказанием и созданием новых моральных и физических условий для рода человеческого. Не могло быть достаточным ни одно изменение в нравственном управлении, поскольку все мудрые меры просто морального влияния и обучения были исчерпаны. Для новых нравственных методов, в которых в таком критическом стечении обстоятельств нуждалось человечество, было существенно необходимо создание новой физической окружающей среды и новых условий. Само по себе привнесение такой новой физической окружающей среды принесло бы в человеческое сознание, как индивидуальное, так и общественное, глубочайший и наиболее эффективный нравственный смысл. И физическое, и моральное изменение вылилось в то мировое потрясение, которое Платон назвал “Великим потопом всего”. В нем погибло то, что Гесиод, Овидий и многие другие назвали “золотой расой” людей — первым, самым лучшим, самым сильным, самым долгожительным из всего божественного, когда-либо носившего человеческую форму. Под водами были затоплены драгоценные накопления науки, изначальные произведения искусства, первоначальные книги — инкунабулы всей литературы. Так печальна была эта потеря самой дорогостоящей собственности человека, что то ли миф, то ли правдивая история заполнила древний семитский мир возвышенной историей, по которой Бог богов, производя справедливое осуждение безбожников, сам был столь сострадательным к преемникам и наследникам несчастных жертв, что приказал главному исполнителю Его воли сделать неразрушимой памятную надпись обо всем, что прародители нового Человечества должны были бы знать (14).

Новые физические условия, в которые было помещено человечество, стали условиями, принесёнными катаклизмом Потопа. Они включали: 1) изгнание с родины, поскольку великий ледниковый период заставил полностью отказаться от материнской области человеческой семьи; 2) рассеяние, ибо морозные и обезжизненные условия даже того региона, что сейчас является северной умеренной зоной, сделали напряженной и трудной борьбу за средства пропитания; 3) ухудшение физического сложения, соответствующего биологическим условиям новой и ухудшившейся окружающей среды; 4) как естественное следствие всего этого, сокращение обычной продолжительности жизни, существовавшей в прошлом. Будучи в то же время раздроблено до самой низкой социальной единицы по способу организации — до семьи, — и вынужденное из-за бедности природного продовольствия расселяться по мере увеличения своей численности, новое человечество “мира, который существует сейчас”, было защищено от повторения тех наглых и бросающих вызов Богу форм греха, из- за которых возмездие космических размеров обрушилось на предпотопный мир (15).

Таково представление о первобытной человеческой истории, которое древние традиции самых древних народов противопоставляют этому недавно рождённому вымыслу о “первобытной дикости”. Это представление всего христианского, всего иудаистского, всего мусульманского мира, мира древних греков и римлян, мира глубочайшей азиатской и египетской древности. Это неопровержимое самосвидетельство рода человеческого относительно фактов, о которых оно имеет знание живого и наиболее заинтересованного участвующего свидетеля (16).

Согласно результатам этого сочинения, первобытное место расположения первой мировой цивилизации находилось вне границ всех земель, известных истории. А если это так, то самоуверенный вызов г-на Тайлора настоящему времени полностью утратил силу. “Где, — восклицает он, — где сейчас находится тот участок Земли, который мог быть указан нам как первобытная прародина человека, который не показывает грубыми каменными орудиями, погребенными в земле, дикое состояние его бывших обитателей?” (17) “Пещерные люди” Европы столь же мало могут показать состояние человека до потопа, как пещера Робинзона Крузо могла бы охарактеризовать Вестминстерский собор. Послепотопная цивилизация (или варварство, каждый сам выбирает, как это назвать) может быть изучена по орудиям и изделиям каменного века, где бы мы ни нашли их, но никогда не следует забывать, что за всеми рассветами нового знания и новых искусств здесь проступали более полное знание и более совершенные искусства пользовавшегося преимуществами допотопного мира (18).

Не позволяйте никому говорить, что исповедание такого мнения предает предубеждение христианского образования; что оно игнорирует плоды исследований века; что оно просто удревняет доктрину забытого Гоге и стремится возродить давно мёртвого Банье. Если какой-либо читатель склонен к таким высказываниям, возможно, что воображаемая беседа поможет ему прийти к более обоснованным заключениям.

Давайте представим себя в Кноссе, на берегах острова Крит, за сотни лет до христианской эры. Путешественник — грек из Афин — только что высадился с намерением посетить знаменитый храм и пещеру Зевса. По дороге к храму он случайно встречается с двумя попутчиками: одним — образованным критянином, другим — путешественником из Лакедемона. После должных приветствий они, естественно, заговаривают о законах и учреждениях этой страны, о своём происхождении и происхождении всех государств, законов и цивилизаций. И мы можем вообразить часть их беседы.

Афинянин: Вы полагаете, что имеется какая-либо истина в древних традициях?

Критянин: Каких традициях?

Аф.: Традициях о многочисленных уничтожениях человечества, которые производились наводнениями и болезнями и многими другими способами, и о сохранении выживших.

Кр.: Каждый склонен верить им.

Аф.: Давайте представим одну из них: я возьму известную, которая была вызвана потопом.

Кр.: На что надо обратить внимание?

Аф.: Я бы сказал, что те, кто тогда избежал гибели, были лишь горными пастухами, маленькими крохами человеческого рода, сохранившимися на вершинах гор. Такие оставшиеся в живых наверняка были не знакомы с умениями тех, кто жил в городах, и с различными устройствами, которые вызваны или интересом, или честолюбием, и со всем плохим, что они изобретают друг против друга.

Кр.: Очень правильно.

Аф.: Давайте, далее, предположим, что те города на равнинах и на морском побережье были в то время разрушены. Разве не все орудия погибли бы и не все другие превосходные изобретения политического или любого другого рода мудрости перестали действовать в то время?

Кр.: Конечно, да; и если бы вещи всегда продолжались так, как они организованы в настоящее время, как могло бы быть сделано когда-либо какое-либо открытие, даже наименее важное? Ибо очевидно, что искусства были неизвестны в течение тысяч и тысяч лет. И не больше, чем тысяча или две тысячи лет прошло с открытий Дедала, Орфея и Паламеда, — с тех пор, как Марсий и Олимп изобрели музыку, а Амфион лиру, не говоря уже о бесчисленных других изобретениях, которые появились всего лишь вчера.

Аф.: Вы забыли имя друга, который действительно нечто изобрел вчера?

Кр.: Я предполагаю, что вы подразумеваете Эпименида.

Аф.: Именно его, мой друг, ибо его изобретательность действительно стоит намного выше голов всех ваших великих людей; что Гесиод проповедовал о древности, он выполнил практически, как вы заявляете.

Кр.: Да, в соответствии с нашей традицией.

Аф.: После великого разрушения могли ли мы не предполагать, что и состояние человека было чем-то подобным? Перед уцелевшими простиралась наполненная страхом беспредельная пустыня и широкие просторы земли; одно или два стада волов были бы единственными оставшимися из животного мира, и было бы несколько козлов, едва ли достаточных, чтобы поддержать жизнь тех, кто ухаживал за ними.

Кр.: Действительно.

Аф.: А о городах, правительствах или законодательстве, о которых мы сейчас говорим, могли бы эти выжившие иметь какое-либо воспоминание вообще?

Кр.: Не могли бы.

Аф.: И из этого положения вещей не могло ли появиться всё, чем мы сейчас являемся и что имеем: города и правительства, искусства и законы, значительная часть недостатков и многочисленные достоинства?

Кр.: Что вы имеете в виду?

Аф.: Ну, мой дорогой друг, как мы можем предположить, что те, кто не знал ничего обо всем хорошем и злом, о городах, могли бы достигнуть своего полного развития, как в достоинствах, так и в недостатках?

Кр.: Я понял вашу мысль, и вы совершенно правы.

Аф.: Но, поскольку прошло время и умножилось человечество, мир стал тем, чем он является сейчас.

Кр.: Совершенно верно.

Аф.: Несомненно, что изменения произошли не сразу, а постепенно, в течение очень длительного времени.

Кр.: Это следует предположить.

Аф.: Сначала у них было естественное опасение, препятствовавшее спуску с вершин на равнину.

Кр.: Конечно.

Аф.: Многочисленность оставшихся в живых делала бы их жаждущими общения друг с другом; но тогда средства путешествия как по суше, так и по морю были бы почти полностью утеряны вместе с утерей умений, и возникла бы большая трудность добраться друг к другу; железо, медь и все металлы перепутались бы и исчезли, и не было бы никакой возможности извлекать их; у них не было бы никаких средств обрабатывать древесину. Даже если вы предположите, что некоторые орудия могли бы сохраниться в горах, они быстро износились бы и исчезли, и их не было бы до тех пор, пока не возродилось бы искусство металлургии.

Кр.: Не было бы.

Аф.: За сколько поколений это было бы достигнуто?

Кр.: Ясно, что не за много поколений.

Аф.: В течение этого периода и некоторого времени спустя все виды мастерства, которые требуют железа, меди и т. п., исчезли бы.

Кр.: Конечно.

Аф.: Раздоры и войны также прекратились бы в те дни.

Кр.: Как это могло быть?

Аф.: Во-первых, одиночество этих первобытных людей поселило бы в них чувство привязанности и дружбы друг к другу; во-вторых, у них не было бы никакой причины бороться за своё пропитание. Поскольку они имели бы пастбища в изобилии, за исключением самого начала и некоторых особых случаев; на этой земле-пастбище они главным образом поддержали бы жизнь в начальную эпоху, имея изобилие молока и мяса и получая другое продовольствие охотой. У них также было изобилие одежды, ночлега, жилищ и посуды, как пригодной, так и непригодной для постановки на огонь; для искусства лепки и плетения совершенно не требуется применения железа: Бог дал эти два искусства человеку, чтобы обеспечить его предметами первой необходимости, чтобы даже при сокращении рода человеческого, он мог бы еще расти и увеличиваться. Следовательно, в те дни человечество не было очень бедным, и не бедность была причиной возникновения различий среди них; но и богатыми они не могли бы быть, если у них не было никакого золота или серебра.

А у общества, в котором нет ни бедности, ни богатства, всегда будут благороднейшие принципы, там нет ни оскорбительного высокомерия, ни несправедливости, среди них нет никакой борьбы или зависти. И поэтому они были добры, и также потому, что они были бесхитростными; и когда им говорили о добре и зле, по своей простоте они верили тому, что услышанное было истинной правдой, и поступали так. Никто не думал подозревать другого в неправде, как люди делают теперь; они верили в правдивость того, что слышали о богах и людях, и жили соответственно; и поэтому они были во всех отношениях такими, как мы их описали.

Кр.: Это полностью совпадает с моими представлениями и с представлениями моего друга здесь.

Аф.: Я хотел бы, чтобы вы поняли, что то, что предшествовало и что должно последовать, было и будет сказано с намерением объяснить, какова была потребность у людей того времени в законах и кто был у них законодателем.

Кр.: Всё, что к настоящему времени вы сказали, было сказано очень хорошо.

Аф.: Вряд ли им пока ещё могли бы потребоваться законодатели; ничего такого, вероятно, не существовало в их дни, поскольку у них не было письменности на этой ранней стадии: они жили, так сказать, по привычке и обычаям своих предков.

Кр.: Может быть.

Аф.: Но уже существовала какая-то форма правительства, которая, если я не ошибаюсь, вообще определялась как власть господ; и она все еще сохраняется во многих местах, и среди эллинов, и среди варваров, и является правительством, которое, по заявлению Гомера, преобладало среди циклопов: “Они не имеют ни советов, ни судов, а живут в расселинах скал на вершинах высоких гор, и каждый является судьёй для своей жены и детей, и они не беспокоят себя мыслями друг о друге”.

Кр.: Должно быть, он является очаровательным поэтом среди вас; я читал некоторые другие его стихи, которые очень умны; но о нём я знаю немного, потому что критяне мало читают иностранных поэтов.

Лакедемонец: Но их много читают в Лакедемоне. И он кажется принцем среди них всех; однако образ жизни, который он описывает, не спартанский, а скорее ионийский, и, кажется, он весьма сильно подтверждает то, что вы говорите, прослеживая древнее состояние человечества с помощью традиции вплоть до варварства.

Аф.: Да, и мы можем принять его свидетельства за факт того, что было такое время, когда у первобытных обществ бытовала эта форма.

Кр.: Правильно.

Аф.: А не пошло ли все это от отдельных поселков и семейств, которые были рассеяны и разбросаны по пустошам; а самый старший среди них был их правителем, потому что их правительство произошло от власти отца и матери, за кем, подобно стае птиц, они следовали, создавая один отряд под старейшинским управлением и верховной властью их родителей, которая из всех верховных властей наиболее справедлива?

Кр.: Совершенно верно.

Аф.: После этого они собирались вместе в больших количествах, увеличивая размер своих поселений, и переходили к сельскому хозяйству, сначала у подножия гор, и делали ограждения из неплотных стен и оборонительных укреплений, чтобы не подпускать диких животных, таким образом создавая один большой и общий поселок.

Кр.: Да, по крайней мере мы можем предположить это.

Аф.: Есть и еще одна вещь, которая могла бы случиться.

Кр.: Какая?

Аф.: Когда эти большие поселки вырастали из меньших первоначальных, каждый из меньших мог сохраниться внутри более крупного; каждая семья была бы под управлением старейшины и, обладая своей раздельностью друг от друга, имела бы особые обычаи в делах божественных и человеческих, которые бы они получили от своих родителей, обучавших их, и эти обычаи склоняли бы их к порядку, когда бы у родителей был порядок, и к храбрости, когда бы у их родителей была храбрость. И они, естественно, наложили бы отпечаток собственных убеждений на своих детей и на детей их детей; и, как мы говорим, они прокладывали бы путь в более крупное общество, обладая уже собственными отличительными законами.

Кр.: Конечно.

Аф.: И каждый человек, конечно, любил бы собственные законы больше, а законы других меньше.

Кр.: Правда.

Аф.: Тогда, кажется, мы натолкнулись на начала законодательства!

Кр.: Точно.

Аф.: Следующий шаг будет заключаться в том, что люди, встречающиеся вместе, должны выбирать арбитров, которые будут смотреть за законами и публично представят такие из них, кого одобрят вожди, управляющие племенами и являющиеся вроде их королей, и предоставят им выбор. Они будут называться законодателями и назначать чиновников, создающих своего рода аристократию или, возможно, монархию, из династий или землевладений, и при этом чередующемся состоянии правительств они будут жить.

Кр.: Да, они были бы назначены в упомянутом вами порядке.

Но мы не будем дальше следовать за их беседой. Станет ли читатель негодовать, что его заставили так долго слушать аббата Банье, неуклюже замаскированного в одежды притворного афинского философа и рассуждающего о вопросах, которые выдают “предубеждения христианского образования”? Вполне может быть. Читающему Лаббока, Тайлора и Фогта чувства афинского путешественника кажутся особенно соответствующими Священному Писанию. Но пусть невинный не страдает за виноватого. Так случилось, что наша вымышленная беседа не есть плод нашего воображения. Она была написана более чем за две тысячи лет до рождения аббата Банье таким хорошим язычником, как знаменитый афинский Платон.

В целом, мы придерживаемся мнения, что великие согласованные традиции человеческого рода всё же переживут значительное число Баховенов, Бюхнеров и Баклзов и что если когда-либо будет обнаружено место погребения Моисея, оно не будет найдено ни на одном из презираемых кладбищ, время от времени подготавливаемых для него приходящими профессорами гебраистики (19), стремящимися к ошеломляющему вступлению в должность. Несмотря на изобретательную “более высокую” критику сегодняшних преходящих “авторитетов”, библейская учёность будущего отнесёт время составления истории об Эдеме скорее назад, чем вперёд. Может всё же оказаться, что документы, вложенные в начальные главы книги Бытие, являются тем, что почтительные и ортодоксальные учёные уже подтвердили — фрагментами Священных Писаний допотопной патриархальной церкви (20). Так это или нет, одно древнее слово всегда будет исполняться: “Трава повянет, цветок облетит, но слово нашего Бога будет стоять вечно”.

Наше сочинение открывалось одной патетической картиной и должно быть закрыто другой. Давно потерянный рай найден, но его ворота закрыты для нас на засов. Сейчас, как в начале нашего изгнания, меч поворачивается в любом направлении, чтобы оградить Путь к Древу Жизни.

Помрачневший, он больше не Эдем. Новый Колумб мог бы даже проникнуть в тайный центр этой Страны чудес древности, он мог бы поспешно стать на колени среди замороженного опустошения и, онемевший от безымянного трепета, позволить пролиться нескольким горячим слезам на захороненный и опустошенный краеугольный камень самого древнего и самого любимого дома человечества.

К счастью для нас, о люди, испытанная рука добавила к третьей главе книги Бытие заключительные главы Апокалипсиса с острова Патмос. Мысль о древнем, навсегда исчезнувшем Эдеме отныне становится терпимой, ибо издалека мы уловили видение Безгрешного Рая, незамерзающих Садов, Дерева и Реки Небесного Города Бога.

Когда клубяшийся натиск северного ветра
Осыпает снегом все земные сады,
Вот тогда расцветают все розы неба
В своей неувядающей красоте.
А мы все здесь гости на земле,
На этой холодной ниве зимы.
И есть для нас одно лишь успокоение,
О котором вздыхают все создания.

Карл Герок 


(1) Revue Scientifique. Paris, September 22, 1883.
(2) С впечатляющим стремлением к точности профессор Мортийе говорит: “По крайней мере от 230 000 до 240 000 лет”. Morlillet. Le Prehistorique. P. 627. Геккель говорит: “В любом случае больше чем 20 000 лет”, “вероятно, больше чем 100 000 лет”, “возможно, много сотен тысяч лет”. Haeckel. Naturliche Schopfungsgeschichte. P. 595. Джон Фиск, основываясь на мнении Кролла, думает, что “человeческой род покрыл и Восточное, и Западное полушария за тысячи веков” и что период, в течение которого человек обладал достатокными умственными способностями, чтобы оставить традиционные записи о себе, является “лишь бесконечно малой долей” этого времени. В одном отрывке он останавливается на периоде в “восемьсот тысяч лет”, и одно время Лайель и другие одобряли ту же самую продолжительность. J. Fiske. Cosmic Philisophy, II. 320, 295. Ср.: Southall. The Recent Origin of Man. Phila., 1875, and The Epoch of the Mammoth and the Apparition of Man upon the Earth. Phila., 1878.
(3) “В неясном тумане прошлых веков наши предки жили жизнью диких животных в лесах и пещерах”. Elisee Reclus. Ocean, Atmosphere, and Life. Vol. II. P. 190. “Мы должны закрепить за ним положения дикаря, но дикаря, настолько отстоящего от охотника за буйволами, насколько последний отстоит от развитого представителя кавказской расы”. Rau. Early Man in Europe. N. Y., 1876. P. 162. “При таком представлении, как у современного натуралиста, сама дикая жизнь — это далеко продвинувшееся состояние”. Tylor. Primitive Culture. Vol. I. P. 37. “Все наши исследования в Европе состояния умений в раннем каменном веке ясно ведут к мнению, что в период, на много тысяч лет предшествующий историческому, человек находился в состоянии великого варварства и невежества, превосходящего варварство и невежество наиболее диких племен нашего врeмени”. Lyell. Principles of Geology. Vol. II. P. 485. The Duke of Argyll's chapter “On the Degradation of Man” in his Unity of Nature. London, 1884. P. 374—447.
(4) “Все живые существа, от человека до растения, имеют общие друг с другом рождение, существование и смерть, И эта общность участи могла возникнуть в далёком детстве наших предшественников и могла так сильно повлиять на ещё неопытное восприятие наших далёких предков, что они не видели различий, которые отделяют друг от друга ступени творения. И хотя для нас, современных, это может звучать крайне неопределенно, на самом деле было такое время, когда не знали никакого осознаваемого различия между растением и человеком”. Sammlung gemeinverstandlicher wissenschaftlicher Vortаge, herausgegeben von Rudolf Virchow und Franz von Holtzendorff. № 239. Berlin, 1876.
(5) Имеются некоторые свидетельства скептичности геологов в отношении хронологии, на которую полагается главенствующая школа палеоантропологов. Например: “Существующая скорость ретроцессии Ниагары, отложения ила в Ниле, сталагмита в пещерах, вырастания самих гор и движения ледников была напрасно использована в качестве природных часов при допущении, что они шли с одной и той же скоростью все прошедшее время, никогда не останавливаясь, не требуя завода, они никогда не шли быстрее или медленнее, чем в то время, когда наблюдатель смотрел на них. Такие попытки столь очевидно бесполезны, что нет ничего странного, когда обнаруживается, что их серьёзно делали люди, подобные Уоллису и Мортийе”. W. Boyd Dawkins. Early Man in America // North American Review, Oct., 1883. P. 338. См. также: “The Niagara Gorge as a Chronometer”, by G. Frederick Wright, in the Bibliotheca Sacra, and in the Am. Journal of Science for 1884. Более значительна тревожно революционная “Вступительная речь”, обращенная прошлым летом в Монреале к Геологическому отделению Британской ассоциации У. Е. Бланфордом: W. Т. Blanford, F. R. S., President, the Geological Sectoin of the British Association. “Opening Address”, Montreal, printed in: Nature, Sept. 4, 1884. P. 440 ff.
(6) Уже после того, как эти страницы были отданы в руки печатника, в научных журналах появилось сообщение: “Открытие доктора Линдстрома в силурийских отложениях Готланда достойно особого внимания. В слоях, которые, по сообщениям, эквивалентны нашей ниагарской группе, он обнаружил отлично сохранившегося скорпиона. Доктор Торел, один из ведущих в мире исследователей паукообразных (Arachnida), и доктор Линдстром готовят о нём статью и дали ему название Paleophoneus nuncius. Никаких скорпионов, а тем более Arachnida прежде не находили ископаемыми в слоях ниже каменноугольных, в которых в нашей стране и в Европе было найдено приблизительно двадцать пять видов; и всё же этот силурийский образец более совершенен, чем любой образец окаменелого скорпиона из любого слоя”.
(7) “То, что человек, наравне с монадой, ведёт своё происхождение от протоплазматического зародыша, в котором содержатся все возможности его последующего развития, не является образцом научного романа, но лишь очевидной истиной... Хотя все формы протоплазмы похожи внешне и по составу, наука может объявить, и действительно объявляет, что они не совпадают в своих возможностях. Другими словами, не все они обладают похожими силами, чтобы стать похожими организмами. Крупинка, какой является амеба, не имеет силы развить из своего вещества более высокую форму жизни. Протоплазматическая спора морской водоросли так и является морской водорослью, несмотря на подобие зародышам других или более высоких форм растений. Зародыш губки также остается обладающим силами, которые могут преобразовывать его только в губку. А о различиях между такими протоплазматическими крупинками и зародышем, предназначенным развить человеческую структуру, можно только сказать, что они огромны и по своей природе равнозначны широким структурным и функциональным различиям, которые мы проводим между губкой и человеком. О таких различиях в неотъемлемых свойствах протоплазмы при различных условиях мы пока ещё находимся в полном неведении”. Andrew Wilson. Chapters on Evolution. London, 1883. P. 74, 75.
(8) The Antiquity of Man. Philadelphia ed. P. 402.
(9) Andrew Wilson. Chapters on Evolution. P. 343. См. с. 342—365. Продвижение вперёд в палеонтологических исследованиях постоянно выносит на свет новые примеры. Revue Scientifique. Paris, 1884. Р. 282. Даже в нашу позднюю эпоху мира “высокоспециализированные формы жизни фактически по числу составляют меньшинство живых существ”. Е. D. Cope. On Archaesthetism // American Naturalist. Phila., 1882. Vol. XVI. P. 468. Ср. того же автора: “Catagenesis”, in Vol. XVIII (1884). P. 970—984.
(10) Что могло бы быть более поразительным и впечатляющим, чем следующее новое доказательство из этой области: “Растительность всего палеозойского периода... очень сильно отличается от растительности последующих времен. Однако ведущие семейства Rhizocarpeaе, Aequisetaceae, Lycopodiaceae, Filiceae и Coniferae, утвердившиеся в палеозойские времена, всё ещё остаются, но изменения, которые произошли, состоят главным образом в деградации первых трёх семейств и в появлении новых типов Gymnospenn и Phaenogam. Эти изменения, замедленные и едва заметные в пермский и раннемезозойский периоды, кажется, были очень ускорены в позднем мезозое”. Principal Dawson. On the More Ancient Land Floras of the Old and New Worlds. (Статья прочитана перед Британской ассоциацией.) Montreal, Aug. 1884, Nature. P. 527.
(11) Life-History of the Earth. P. 371, 2.
(12) “Плиоценовый период — это время заката европейской растительности, время, когда климатические условия явно изменились, когда произрастание постепенно становится слабым и растение прекращает плодоносить. Развитие этого явления происходит медленно, но идёт по наклонной плоскости, на которой никогда не останавливается. Те декоративные растения, те драгоценные деревья, благородные и изящные кусты, которые теперь тщательно выхаживаются искусственной культурой в европейских теплицах, до тех пор заселяли Европу, но покинули её навсегда. Одно за другим уходят изгоняемые растения, придерживаясь тут и там на пути в изгнание. То, что нам пришлось бы описывать, — это массовое бегство, если мы могли бы проследовать шаг за шагом за поступью регресса и указывать вид за видом развитие этого отказа растений от нашей почвы и его результат”. G. de Saporta. Le Monde des Plantes avant 1'Apparition de 1'Homme. Noticed in: Am. Journal of Science, 1879. P. 270.
(13) Критий, 120.
(14) Josephus. Antiquities, I. 2, 3. Lenormant. Beginnings of History. P. 445. Полярная “Sippara” и “земля Siriad” являются одним и тем же.
(15) Случаи, описанные в Бытии (11:1—9), возможно, произошли “в Передней стране” (v. 2). См. главу “Зенит Эдема”.
(16) “Люди древнего времени... наверняка должны были знать правду о собственных предках... Как мы можем сомневаться в словах... если они заявляют, что говорят о том, что происходило в их семье?” (Платон. Тимей, 40). Достаточно обратить внимание на то, что та недооценка устной традиции, которая неотделима от теории о том, что человек — просто улучшенное животное, и которая, показывая свои естественные плоды через таких щедрых перекройщиков истории, как профессора Куенен и Велльхаузен, дошла до того, что против неё начинают упрямиться даже опровергатели традиционной оценки Пятикнижия и Ветхого Завета. См. Приложения, VII “Новейшие полярные исследования”.
(17) Primitive Culture. Vol. I. P. 60.
(18) В своей недавней работе под названием “India: What can it teach us?” (London, 1883) профессор Макс Мюллер оспаривает основные принципы нашей господствующей школы “исследователей культур”, а именно: “Что мы знаем о диких племенах за пределами последней главы их истории? Поймем ли мы когда-либо их предшествующее состояние? Сможем ли мы понять то, что, в конце концов, наиболее важно и поучительно для нас: как они стали тем, чем они являются сейчас? Действительно, существует их язык, и в нём мы видим следы высокого уровня, которые указывают на отдалённые эпохи, так же, как греческий язык Гомера или санскрит Вед... Поскольку мы не признаем отдельного творения этих дикарей, они должны быть столь же древними, как индийцы, греки и римляне; столь же древними, как мы сами. Мы можем принимать, конечно, если захотим, что их жизнь была неизменной и что они сегодня являются тем, чем индийцы были три тысячи лет назад. Но это — простое предположение, и ему противоречат факты их языка. Они, возможно, прошли через множество превратностей, и то, что мы рассматриваем как первобытное, может быть для всего, что мы знаем, возвратом в дикость или искажением чего-то, что было более разумным и осмысленным на прежних этапах. Подумайте хотя бы о правилах, определяющих брак у самых низких диких племен. Их сложность превосходит всякое понимание. Всё кажется хаосом предубеждений, суеверий, гордости, тщеславия и глупости. И всё же мы ловим здесь и проблески того, что имелась некоторая причина в большинстве этой беспричинности; мы видим, как смысл вырождался в бессмыслицу, традиция в церемонию, церемония в силу. Почему же тогда должна эта поверхностная часть дикой жизни представлять нам самую низкую ступень человеческой жизни, самые начала цивилизации, если мы не можем копнуть глубже этой поверхности?” Сотню лет спустя рассказ о том, как мудрые люди девятнадцатого столетия стремились восстановить начала человеческой истории изучением самых низких современных дикарей, станет одной из излюбленных популярных иллюстраций глупости “донаучных времен”.
(19) Гебраистика — наука о древнееврейском языке и памятниках письменности. — Прим. ред.
(20) Moffat. Comparative History of Religions. New York, 1871. Vol. I. P. 99 seq.

Наверх
<< Назад

Обсудить на форуме

Вперёд >>

Made by Ivan Jurijev, Vsevolod Kulikov